Чтение онлайн

— Вот это, — кивнул я, бросив на её декольте короткий взгляд, — совершенно не помогает твоим аргументам.

— Элизабет — бывшая балерина, — сказала она тоном, будто этот титул автоматически повышал её ценность.

Да, Элизабет была высокая и настолько худая, что в этом своём крошечном бикини любому в радиусе двадцати метров было видно каждую косточку на её позвоночнике. Прямая спина, безупречная осанка. К тому же она вела себя со мной вежливо и казалась вовлечённой матерью, так что придраться мне было не к чему.

Но рядом с сёстрами Вик выглядела как героиня картины эпохи Возрождения. Молочная кожа, аппетитные изгибы, длинные ноги, талия-песочные часы, соблазнительная улыбка.

Я никогда не пойму, почему женщины так любят сравнивать себя и вечно искать недостатки. Красота бывает разной. Как и влечение.

Я встал, потянул её за руку, поднимая с собой. Потом положил ладони ей на плечи и наклонился так, что мои губы коснулись её мочки уха.

— Когда я увидел тебя в этом купальнике утром, я был опасно близок к тому, чтобы у меня встал… пока я держал на руках ребёнка. Ты — богиня, Виктория.

Она тихо выдохнула, и этот звук отозвался в моей паху. Я сдержался, хотя очень хотелось выложить ей весь список грязных фантазий, что крутились у меня в голове. Но я и так уже перешёл черту. Я не мог поджечь спичку и смотреть, как всё горит.

Вместо этого я прижал её к себе и поцеловал в лоб.

— И что ещё важнее — ты мой друг. А я не позволю никому говорить дерьмо про моего друга. Даже тебе.

Виктория

— Мне нравится, как ты смеёшься.

Я застыла, держа чипс на полпути ко рту.

На экране шёл очередной эпизод Schitt's Creek, а мы сидели бок о бок на диване Ноа. Постепенно он учился сидеть на месте. Уже не бегал туда-сюда как раньше, хотя, если у него на груди не было Тесс, он всё ещё опускался на пол, чтобы отжаться или сделать пару скручиваний. Но теперь только между сериями. В первом сезоне он делал это каждые десять минут, чтобы хоть как-то сбросить энергию.

Теперь он настаивал на том, чтобы заплетать мне волосы, как только я заходила. Он уже освоил обычную косу и теперь осваивал французскую. Или, как он называл её, «косу Эльзы».

Я сидела на полу, между его сильными ногами. Если я поворачивала голову слишком резко, то попадала в зону видимости его мускулистых бёдер.

В этот момент его пальцы возились в моих волосах. Отделять пряди и добавлять новые получалось у него пока не очень.

Он фыркнул, отпустил волосы и постучал мне по плечу. Я обернулась и посмотрела на него снизу вверх.

— Почему ты так смотришь? — Его взгляд стал мягким. Этот человек умел чувствовать малейшие изменения в моём настроении. Иногда даже раньше, чем я сама.

— Ничего.

Он выхватил у меня пакет с чипсами и поднял его вверх, вне зоны досягаемости.

— А вот и нет. Говори.

Я сжала губы, выдохнула носом, встала, вернула себе чипсы и села рядом с ним.

— Мой бывший всегда говорил, что у меня противный смех.

Он напрягся.

— Ты издеваешься?

— Ни капли, — чётко произнесла я, сделав акцент на «п», так что губы чмокнули. — Говорил, что я слишком громкая.

На самом деле он считал так почти обо всём, что касалось меня. Я слишком громкая, слишком эмоциональная. Бёдра — широкие, уши — торчат, вкус — ужасный.

— Ты же знаешь, как я начинаю размахивать руками, когда я говорю… Да, я громкая. Но его это бесило до крайности.

Он поднял бровь.

— И тебя это устраивало?

Я поморщилась. Каждый раз, когда я рассказывала что-то о Грэме, это звучало гораздо хуже, чем казалось в тот момент, когда я это проживала. Я всегда думала, что он меня любит и хочет мне добра. Что он просто указывает на мои недостатки, чтобы я могла над собой поработать. Может, у меня и правда странный смех. Может, стоило быть тише, серьёзнее.

— Мы ходили на благотворительные вечера или на ужины с его клиентами. А потом, в машине, по дороге домой, он отчитывал меня за то, как я себя вела или что сказала.

Ноа подался вперёд, сузив глаза.

— Отчитывал?

Я уставилась на чипс, который всё ещё держала в руке, стараясь не встречаться с ним взглядом.

— Да. Разбирал по косточкам каждое моё слово. Напоминал, как я была слишком громкой, или что поставила его в неловкое положение. Что надо было передавать перец вправо. В таком духе.

Ноа вздохнул и поцеловал Тесс в макушку. Она уютно устроилась у него на груди в одном из многочисленных слингов, дремала, уткнувшись в футболку. Это было нелепо умилительно. Этот большой, татуированный мужчина в спортивных штанах и обтягивающей футболке, с фиолетовым детским слингом и светлыми кудряшками дочки, выглядывающими из него…

Слава богу, что я больше не испытываю влечения к мужчинам. Если бы испытывала — это была бы проблема.

Серьёзная проблема.

— Вик, я говорю это с полным уважением… Но почему ты вообще позволила этому мужчине остаться в живых?

Я схватила подушку с дивана и уже хотела запустить её в него, но, не желая будить Тесс, ограничилась тем, что показала ему средний палец и запихнула в рот чипс.

Это всё началось ещё в детстве. Чувство, что меня слишком много. Я всегда легко возбуждалась от всего нового, от любой радости. В школе сидела на первом ряду, тянула руку на каждый вопрос.

Я заботилась. Я старалась.

Но почему-то это считалось плохим.

— Моя мама всегда мной тяготилась, — я поддёрнула бахрому на подушке, с трудом сдерживая чувство поражения, которое каждый раз накрывало, когда речь заходила о детстве. — Мой кривой хвостик, громкий голос. Она звала меня крикушей. Иногда я перебиваю людей, да, я знаю, что это грубо, но это не нарочно. Я просто… я радуюсь.

— И это нормально, — сказал он, сжав моё колено, потом поднялся.

По взгляду на пол и спящую дочь было понятно, что он мечтает сейчас отжаться раз сто. Но вместо этого сделал выпад в сторону. Меня это не раздражало. Наоборот. Это означало, что он чувствует себя со мной свободно. Что ему не нужно сдерживать себя, когда внутри всё требует движения.

— Нет, не нормально. Это даже мешало в карьере. Я так и не научилась быть холодной и беспристрастной. Эти мёртвые лица на собраниях? Не моё. Я всё чувствую. И ты же знаешь меня.