Чтение онлайн

Вспомнил эту горькую песню, которую на рыдающем разрыве гармошки пели после победы просившие Христа ради инвалиды — «завей горе веревочкой»?

А немцы ж дошли до Ростова…

Идуть и конца не видать!

А русский мужик — из окопа с винтовкой:

«Попались, туды…»

Прости, Господи!..

Но — ведь попались же. Ещё как!

Правда, куда раньше нас от самой страшной войны оправились: нас никак она до сих пор не отпустит.

— Жди нас, София! — снова грозно прокричал севастопольский батюшка. — Жди!

Такая непреклонная вера слышалась в его искреннем голосе, что и на меня, никогда об этом дотоле не размышлявшего, словно просветление нашло: да ведь, и в самом деле, — предсказано ещё Иоанном Богословом! Не раз подтверждено другими пророками… Но, столько всякой чепухи помним словно таблицу умножения, а это главное знание, держим, выходит, на дальних задворках памяти?

Считается, «попущеним Божиим» Константинополь с древней Софиею отдан был туркам за грехи наши… Но с тех пор они только умножились. За что же возвращён будет?.. За бесконечное наше долготерпение и за страдания, которых никто не принял столько за историю свою, как Россия — за последнюю сотню лет? Или — по молитвам праведников, о которых знаем бесстыдно мало? Деланием тех, кто в отличие от самих нас не ведает сомнений, не знает устали?..

Но существует такая книжица, изданная в Москве в 1878 году: «Славная история Царьграда с пророчествами и предсказаниями прозорливых мужей и мудрецов о будущем бытии его». С давних пор очень хорошо известная туркам — существует!

Проходили уже Дарданеллы, когда на боковой мостик, где у приборов стояли наблюдатели да те вроде меня, кто их добротою — чтобы на чужие берега через мощные окуляры взглянуть — пользовались, вышел из капитанской рубки Владимир Львович Васюков, командир похода. Тронул меня за локоть, спросил дружески:

— Не прозеваете? Хотя бы обернуться в ту сторону. Километрах в тридцати от берега — то, что нынче осталось от древней Трои. Та самая воспетая Гомером Малая Азия.

На нем была синяя рубаха из хлопка с распахнутым воротом, буднично смотрелись на ней желтые, с черной звездочкой адмиральские погоны, да и тон у него был достаточно деловой, а на меня опять нахлынуло праздничное ощущение необычного: когда снова вдруг очень остро осознаёшь, что нету отдельно ни прошлого, ни настоящего, ни будущего — всё существует вместе, одно в другом, и лучший образ этого триединства, и в самом деле, — зерно, хранящее в себе все состояния сразу… но разве не подобны мы в этом смысле зерну?

Разве они не живут во мне — скифы, арии, этруски, славяне? Стародавние герои Трои и почти уже нынешние, ставшие только родней с течением времени «белые» офицеры гражданской войны, с надеждою и с тоской глядящие теперь с галиполийского берега на наш проходящий мимо «Азов»?.. Или земляки мои, кубанские казаки, чьи могилы зарастают травой на острове Лемнос — уже не справа, а слева по курсу?

Наши морские волки не опускались до этого: до трюмных туалетов для рядового состава, где забортная вода будто под собственным напором лупила из душа. Я сбегал туда по нескольку раз на дню, чтобы хоть так ощутить на себе струи сначала Черного моря, после — Мраморного, потом — Эгейского… Не для того, чтобы осталась память на будущее, нет, — мне всё казалось, что эта солёная, имеющая тот же состав, что и кровь человеческая, вода прямо-таки оживляет во мне память о прошлом…

Что вспомнить благодаря ей смогу? Что, выходит, предугадать?

Мысленно возвращался к долгим нашим беседам с «казачьим» художником Сергеем Александровичем Гавриляченко, другом Сережей, проректором Суриковского института, который каждый год непременно устраивал для студентов концерт «Казачьего круга» со своими комментариями к историческим песням и былинам: всякий раз это и впрямь было путешествие в глубокую глубь… Может быть, как раз общение с учениками всё добавляло ему и строгой академичности, и душевной широты — как мальчишка заслушивался размышлениями его на излюбленную тему: античная драма русской истории. И дал Бог — привел Уастырджи: это ли вокруг не красочные декорации драмы, продолжающейся и ныне в масштабе, и действительно, планетарном?

С отцом Георгием мы стояли у борта, когда справа вдалеке потянулась над зеленоватой гладью тоненькая полоска Афонского полуострова и еле заметно, словно больше — в воображении, начали проступать в глубине очертания Святой Горы. Переполненный смутным ощущением тайны, которую только предстояло мне, коли даст Бог, открыть, я стал рассказывать ему доверчиво, как мальчишка, и пылко:

— Месяца за два или три перед этим походом, батюшка, я приобрел большой образ святого Пантелеймона и с благословения своего старого товарища, священника и духовного писателя Ярослава Шипова повесил его на кухне… вернее, скажем, — в столовой. Где, как не там, чаще всего на дню и приходится обращаться к иконам…

— Перед вкушением, — отозвался отец Георгий, давая мне понять, что, несмотря на всю торжественность момента, он меня слушает.

— Начиная с чайка утреннего, ну да… И я, конечно же, постоянно молился на образ Целителя, хотя ни о чем специально не просил, но вот теперь мы идём мимо Афона, мимо самого славного русского монастыря — Пантелеимоновского… Это что же, батюшка, — как бы какой мне знак?

— Для начала и мимо, но вблизи пройти… что ж, — задумчиво сказал отец Георгий, как бы чего-то не договаривая.

Вечером в кают-кампании за столом он как бы между прочим спросил меня:

— Обратно из Салоник тебе надо непременно в Туапсе — на «Азове»?

— Само собой! — воскликнул я горячо: ведь постоянно как бы держал в уме разницу между удивительным житиемсвоим на борту и скучным редакционным житьём. — Никто не верил, что я пойду, считали, что вместе с Главкомом на самолете — в Туапсе и обратно. А теперь надо будет срочно отписываться…. тут же!

— А если пересесть со мной на «Цезаря Куникова» и — в Севастополь? — как будто искушал меня батюшка. — Этот «десантник» один из всех должен туда вернуться сразу: в параде будет участвовать. Поглядишь парад, а там…

— Нет-нет! — восклицал я простодушно. — Евгений Геннадьич говорит, что штабного самолёта в Москву может не быть и неделю, и десять дней, а у меня с собой — ни гроша!

— А как же птицы небесные? — спрашивал батюшка уже чуть насмешливо. И переменял тон. — «Не сеют, ни жнут, ни собирают в житницы, и Отец ваш Небесный питает их…»

Но я, видать, прислушивался тогда лишь к первой части обращенного ко мне батюшкина вопрос — уверенно отвечал:

— Н-ну, — птицы!

Что меня, и правда, побудило остаться тогда на гостеприимном «Азове»? И в самом деле, — мой долг перед журналом? Или желание заскочить в Краснодар и хоть на денёчек-два задержаться на родной кубанской земельке: пока попрошу у братика денежку, пока он, нарочно не торопясь, раскачается купить мне билет на самолёт до Москвы?

В Салониках, ещё на борту «Азова» батюшка на прощанье щедро одарил меня крестиками для нас с женой, для детей и для внуков, а на берегу о чем-то поговорил со встречавшими его греками, и один из них преподнёс мне коробку с великолепным кофейным набором: темной сини посуда с яркожелтым античным орнаментом.