Чтение онлайн

И уж, ну никак не могу не повторить названную в обзоре фамилию Хутиевых: что потом подумает обо мне, неблагодарном, полковник медицинской службы Сергей Хутиев, который, слава Богу, орудовал скальпелем, а не шашкой или кинжалом, когда «резал» меня, так получилось, в Центральном госпитале наших Главных космических войск во «втором Голицыне» под Москвой, в Краснознаменске — об этом я написал потом в рассказе «Лезгинка для смертельно больных»…

И это лыко — в строку, и — это!

Потому-то и привел этот давний, чуть не сплошь генеральский список из большого очерка Мухтарбека Санакоева, чтобы перейти ко дню нынешнему.

В книге у нашего, с Северного Кавказа писателя Владимира Гнеушева «Полынная слава» описан мало известный, к сожалению, факт из истории Второй Отечественной войны: в концлагерь, где заключен был генерал Красной Армии Карбышев, немцы привезли отказавшегося сотрудничать с ними белого генерала Деникина. В собольей шубе он стоял и смотрел, как несговорчивого пленника, бывшего его однокашника по Академии генерального штаба ещё той, «царской» армии, обливают на морозе, совершенно раздетого, ледяной водой, и тело его постепенно превращается в одну большую сосульку. Когда лагерные врачи, наконец, засвидетельствовали смерть, окружавшие Деникина высокие чины уставились на него с почтительным любопытством: разве не ясно, мол, что ожидает тех, кто не хочет помогать великой Германии?

Деникин запахнул шубу и четко сказал своё:

— Вот смерть, достойная русского генерала!

Нынче, когда политические визажисты «Единой России», облепленной и мелкими, у которых в кармане — вошь на аркане, демократическими выскочками и крупными, с большими деньгами, присосанцами, озабочены поисками национальной идеи, так и хочется сказать: вот же, вот! Это и есть единство: прошлого с настоящим — во имя будущего.

О народном герое Плиеве уже было на этих страницах: обратимся теперь к генерал-полковнику Хаджумару Джиоровичу Мамсурову.

В Московском Университете шестидесятых годов, на факультете журналистики мы прямо-таки росли и крепли на романах Эрнеста Хэмингуэя… Тем сильнее было потом желание моего друга Жоры отщипнуть от лаврового венка маститого американца десяток-другой глянцевитых листиков, когда все больше стал узнавать, что зарубежный классик пасся и на лугу среди его родных гор: якобы «македонец», диверсант-взрывник Джордан из романа «По ком звонит колокол» был осетин.

Роман «Противоборство» («Под псевдонимом Ксанти») Черчесов создавал в годы недоговорок и полусекретности и как тосковал потом, как мечтал «дописать», когда один за другим стали известны факты поистине удивительные, и масштаб личности Мамсурова открылся во всей полноте и величии… снова вспомним Альфреда де Виньи с его книжицей о солдатском долге? Тем более, что для разведчика неволякак бы даже его естественное состояние… Это потом он будет придерживать руку у груди: «как всякий человек с больным сердцем».

Тоненькая книжечка Жоры «Человек с засекреченной биографией» как раз и есть направленное на одного из самых любимых его героев «увеличительное стекло» — представляю, как он, также в последние годы державший руку у сердца, радовался и как волновался, узнавая истории, подобные этой, взятой им из опубликованной в той же газете «Отчизна» статьи Темирсолтана Худалова «Человек-легенда».

«Плененный фельдмаршал Фридрих Паулюс обратился к Сталину с просьбой вызволить из Германии жену и дочь, над которыми рассвирепевший от сдачи в плен командующего группировкой немецко-фашистских войск Гитлер мог совершить расправу», — пересказывает Георгий Черчесов. — Сталин «вызвал начальника разведуправления Генерального штаба Советской Армии, которому поставил задачу прислать к нему самого прославленного разведчика. Через некоторое время в кабинете Верховного появился подтянутый стройный полковник. Верховный был удивлен, признав в нем давно известного ему Х. Д. Мамсурова, и тут же спросил его: „Не приходилось ли тебе похищать скъаефгае невесток на Кавказе?“ Хаджумар ответил: „Нет, не приходилось, но я знаю, как это делается“. Верховный кратко пояснил, что дочь и супруга фельдмаршала Паулюса, проживающие в Берлине, должны быть доставлены сюда и спросил, сколько для этого нужно времени. Хаджумар ответил, что для этого потребуется неделя.

Через неделю в кабинете Сталина сидел фельдмаршал Паулюс и, находясь в хорошем настроении, давал весьма ценные показания.»

Для горячо увлеченного, бесконечно влюбленного в свой народ романиста, каким был Георгий — разве это не клад, не бесценное сокровище? Тем более, что у всех на слуху постоянно были некоторые из прямо-таки записных героев, прямо-таки «дежурных» разведчиков с полусотней взятых ими в плен «языков»… Подумаешь невольно: сколько десятков вражеских солдат, боевых офицеров и генералов отдали бы они за этот деликатный трофей: жену и дочь фельдмаршала Паулюса!

Но что мы все — об ушедших?

Думается, и они там, давно поменявшие родные горы на ещё более высокий, горний мир, обрадуются упоминанию имен живущих нынче героев: ведь они были их старыми товарищами, верными друзьями.

…Заканчивал в прошлом году документальную повесть «Вольный горец», у которой такой подзаголовок: «Записки о народном Пушкиноведении». Работал над ней как бы параллельно с переводом на русский язык романа своего адыгейского кунака Юнуса Чуяко «Милосердие Черных гор, или Смерть за Черной речкой», первого по сути черкесского романа о Пушкине. Друг мой обошелся в тексте без осетин, но я-то в своем «Вольном горце» просто-таки не мог себе такого позволить!

Позвонил в Москве генералу Цаголову: можно, мол, мне приехать, чтобы сфотографировать висящий у него в кабинете портрет Александра Сергеевича?.. Об авторе портрета, мол, о художнике Цаголове, я кое-что написал, но хотелось бы дать в книжке и сам портрет.

— А привезешь, что ты там сочинил? — с напускной строгостью спросил генерал.

И пока я, как по галлерее, расхаживал по увешанному его картинами просторному кабинету, останавливаясь то напротив скупых афганских пейзажей, то возле красочного, уверенными и сильными мазками написанного Уастырджи в осетинских горах, пока «прицеливался» к Пушкинскому, ради которого приехал, портрету, Цаголов, нахмурясь, вчитывался в мои о нем строчки.

— Ты где это взял? — спросил вдруг с интересом. — Об этом мало кто пока знает…

О чем он, я конечно, догадывался.

Читал накануне книгу «Одинокий царь в Кремле», подаренную авторами, старыми моими товарищами Виктором Андрияновым и Александром Черняком, и вдруг наткнулся на обнаруженную ими в секретном архиве откровенно-горькую, открытую, как свежая рана, докладную записку генерала Цаголова на имя Горбачева — из Цхинвали, из Южной Осетии, где тогда шла война…

— Не слишком тут меня превозносишь? — ворчливо сказал генерал, подушечкой указательного постукивая по бумаге. — Вот, ну, куда это!

Тоже пришлось склониться над листком:

«Теперь скорбной этой запиской можно гордиться, но как за неё тогда не оторвали голову?

Или кровавая школа Афганистана чего-то да стоит, и правда-матка боевого генерала родом ещё и оттуда?

Оттуда мы ушли.

Но не можем же мы уйти с Кавказа, он — наша родина!»

— Кто тебе дал эту записку? — снова спросил Цаголов.

И я сперва сделал вид, что и мы не лыком шиты:

— Разведка донесла, — сказал вроде бы небрежно.

Он печально хмыкнул:

— Разведка ему!..

И я тут же вернулся к задушевному тону профессионального просителя:

— Ну, разве я не прав, Македоныч?! Разве что переврал? Давай оставим!

И генерал снизошел:

— Оставляй.

Свой человек, что там ни говори.

Не только собрат по творчеству, но побратим по Ирбеку, с которым был неразлучен. По другу Георгию… да что там!

Давно уже для меня: побратим-осетин…

Но почему этот разговор о воинской доблести, о чести начался высоко в горах, в Осетии?