Счастливая черкеска
Шрифт:
— Молодость пришлось вспомнить, — посмеиваясь, сказал Аскер. — Ногой катил арбуз по площадке, а после из прихожей гнал на кухню… постинфарктный футбол!
И вот услышал, видите ли, по телевизору, что шахтерикам, бугаям этим, нечего пить и собрался нести им минералку!
Старая школа?.. Благородное сердце?
Благородное черкесскоесердце.
Мне, и правда что, повезло: в этом они с Ирбеком словно соперничали…
В ту пору Ирбек был во Владикавказе, а когда вернулся в Москву, сам я на Горбатый мост ходил уже как на службу: «думскому» журналу «Российская Федерация сегодня», где в то время работал, потребовался очерк о рабочем движении.
— Бываешь там? — обрадовался Ирбек. — Давай сходим вместе: хочу посмотреть, что там на самом деле…
— Я думал, ты осетин решил поддержать…
— Откуда им взяться там? — удивился Ирбек.
— Да вот нашел одного. Специально для тебя.
— А как фамилия?
— Дзуцев. Тезка твой. Тоже — Ирбек.
— Дзуцев… Дзуцев, — повторил он, пытаясь, видно, припомнить. — А по отчеству?
— Может, тебе также — объем грудной клетки и размер обуви?
— Завтра у тебя будет время? — спросил он решительно.
Назавтра мы встретились у станции метро «Краснопресненская». Возле ближайшего киоска я достал бумажник, и он тоже полез за деньгами.
— Что ты обычно берешь ребятам?
Посмеиваясь, взялся ему рассказывать:
— Это даже как бы не я. Мне тут Аскер… Рвался отнести мужичкам воды, а у самого сердчишко, рассказывал тебе, еле тянет. Куда по такой жаре? Дал ему слово, что вместо него непременно отнесу, и с тех пор у меня проблем нет: беру две бутылки по два литра или три «полторашки». И раздаю ребятам: от черкесского писателя Аскера Евтыха, говорю…
Он остановил мою руку с бумажником:
— Сегодня будем — от осетин, погоди… Надо было, правда, какую-нибудь сумку, а то в руках как-то…
— Джигиту, оно вроде и с сумкой не к лицу? — пошучивал я, снимая с плеча свою. — Давай! Так и быть, носить будет русский Санчо Панса, а раздавать — осетинский Дон Кихот…
Пошли мимо стадиона с высокой, окрашенной в черный цвет железной оградой, на которой в траурных рамках с красными тряпицами по бокам густо висели фотокарточки погибших в 93-ем году.
Мой друг остановился:
— Сколько ж тут народу тогда положили?
— Не знаю, Юра, — сказал я. — По официальным цифрам — что-то около четырех сотен… А знающие ребята говорят, что по ночам ещё долго сносили на баржи и увозили куда-то за город: никак не меньше трех тысяч…
Он стащил свою летнюю кепочку:
— Где мы, слушай, живем? В какой теперь стране?
Постояли с ним на краю палаточного городка, осматривая как будто в большой чаше расположенный чуть внизу шахтерский лагерь, и он спросил:
— Так где, говоришь, мой тезка?
— С него начнём?
Но прежде мы наткнулись на другого…
Поперек набитой в порыжевшей траве тропинки, явно в позе «поддатого», лежало большое, в рост человека чучело с перекошенным в пьяной улыбке хорошо знакомым лицом…
— Это он на рельсах, что ли? — нехотя улыбнулся Ирбек.
— Вчера на рельсах и был, — повел я рукой. — Да вон они, чуть в сторонке.
— А это, значит, отполз?
— Может, кто оттащил… пожалели!
Мимо торопливо прошел небритый мужичок в трусах и в майке, но с шахтерской каской на голове. Перешагнул через «царя Бориса», пошел было дальше, но вдруг вернулся, деловито попинал чучело носами грубых ботинок, обтер потом об него бока своих башмаков и задники, заспешил дальше…
Обувь, считай, почистил…
— Тебе не стыдно? — горько спросил Ирбек, поведя глазами на чучело. — Не за него. За нас?
— Стыдно, Юра.
— Когда за границей выступали, батя всегда говорил: джигиты!.. Пусть каждый помнит! За ним — Советский Союз и Россия. Россия и Кавказ. Кавказ и Осетия. Осетия и село, где родился…
Голос у него дрогнул, но у меня и без того уже щипнуло глаза.
Когда вышли на край, где стояла крошечная палатка Ирбека Дзуцева и я указал на неё глазами, друг мой протянул руку к сумке с бутылками воды:
— Дашь одну?
По тону его понял, что с тезкой своим хочет поговорить один на один.
— Побуду пока во-он у той большой палатки, запомнишь? — спросил Ирбека. — Найдешь меня возле неё: палатка любимых твоих прокопчан…
У земляка он пробыл долго. О чем они там тогда, два Ирбека, два таких разных человека, беседовали?
В папке с архивами Кантемировых до сих пор у меня хранятся листки со стихами тульского шахтера Ирбека Дзуцева — явно автобиографическими:
Жаждущий Атлантики воздуха вдохнуть, Потерял надежду — как её вернуть? Потерял квартиру, потерял семью — Янки обнадёжили, ясно почему. Я на баррикадах цепи разрывал, Ельцин-разрушитель крепче заковал. Наглая бездарность якобы реформ — Перешли в России на подножный корм. Где же ты, Америка золотых ворот? И горит ли факел Статуи Свобод?Дата внизу: март 1995 года.
А вот два года спустя:
Обманным путем у народа Вы отняли право на труд. Товары заморского рода Потоком в Россию текут. Зачем россиянам работать? Не лучше ли всем торговать?И тут же две коротких строки: «Спасибо, Ельцин, за значок — но я уже не дурачок!»
Прозрел наш туляк, прозрел!
А ещё через год, выходит, уже и созрел. Окончательно:
Нарастает гнев народа, Никому не устоять. Где работа? Где свобода? Фарс пора уже понять. Пикетируют шахтёры У Горбатого моста: Президент и клика — воры! Эта истина проста. Будьте прокляты навеки За предательство людей. Мы — не быдло. Человеки! Вдохновители идей. Умереть достойно сможет Каждый труженик из нас. Наша смерть ряды умножит — Победим в последний раз!Под стихами обозначено: Горбатый мост. Пикет. Июль 1998 года.
Человек искренний, эмоциональный, больно раненый предательством, Ирбек Дзуцев, и в самом деле был готов умереть. Потому-то и отдал мне тогда свои стихи: ходил упорный слух, что вот-вот нагрянет ночью спецназ либо нанятые «царем Борисом» бандиты, и от палаточного городка останется лишь мокрое место…
Что взять с «простого шахтерика», если так или примерно так думал боевой генерал Лев Рохлин, погибший буквально через день после того, как принял роковое для себя решение: стать во главе этой черномазой оравы — вместо самозваного шахтерского «генерала» Володи Потишного, кубанского казачка родом из Ейска…