Чтение онлайн

Внезапно он возмутился собственными измышлениями и тем, что замешал сюда несчастного старика Майа, и воскликнул, не в силах продолжать:

— Все это ужасно!

— Это драма! — важно резюмировал Гимараэнс.

Они уже подошли к отелю, и Гимараэнс попросил Эгу подождать, пока он поднимется в номер за бумагами Марии Монфорте.

Оставшись на площади один, Эга воздел к небу руки в немом отчаянии, в коем пребывал, бредя, как сомнамбула, рядом с Гимараэнсом. Его единственным вполне ясным ощущением была твердая уверенность в том, что Гимараэнс рассказал правду; его история не имела ни единого изъяна и не могла дать трещину и рассыпаться в прах. Этот человек знал Марию Монфорте в Лиссабоне как жену Педро да Майа, он помнит даже ее гнедую лошадь; он встречал ее в Париже уже после бегства и смерти первого любовника и бывал в доме, где она жила с другим любовником; он брал на руки Марию Эдуарду, дарил ей куклы… И впоследствии не раз видел Марию Эдуарду: в Париже, в турском монастыре; в Фонтенбло с Мак-Греном; в обществе Кастро Гомеса; наконец — на днях, в наемном экипаже с ним и с Карлосом да Майа на набережной Содре! Все сходилось, все совпадало с историей, рассказанной самой Марией Эдуардой! И из всего открывалась невероятная, чудовищная истина: Карлос — любовник своей сестры!

Гимараэнс все не шел. Из открытого окна третьего этажа лился яркий свет. Эга снова принялся медленно кружить по площади. Все в нем восставало против представшей перед ним истины. Возможно ли, чтобы такое произошло с его другом, здесь, на лиссабонской улице, в квартире, нанятой у матери Кружеса?.. Не может быть!.. Подобное случалось разве что в бурные средние века, когда общество не было упорядочено… Но в буржуазном государстве, где есть полиция, где порядок обеспечивается всяческими законами, документами и бумагами, в том числе свидетельством о браке и о крещении младенцев, — здесь такого произойти не могло. Нет! В современной жизни просто немыслимо, чтобы дети, спавшие когда-то в одной кроватке, были оторваны друг от друга безумством их матери, выросли и получили воспитание в разных странах, а затем, двигаясь по намеченным судьбой орбитам, воссоединились — и для чего? Для того, чтобы вновь спать вместе на любовном ложе в том же городе, где они увидели свет! Нет, это невозможно! Такое бывает лишь в книгах, где изощренный вымысел призван устрашить человеческую душу неотвратимостью рока… Эга поднял глаза на освещенное окно: Гимараэнс, видимо, все еще искал шкатулку с бумагами. Ах, эта история без малейшего изъяна, которую ничем не опровергнешь!.. Падающий из окна яркий свет словно высвечивал перед Эгой лабиринт трагедии, и он начинал видеть непреложную последовательность событий… Девочка, увезенная матерью, вырастает, становится любовницей бразильца, приезжает в Лиссабон и живет в Лиссабоне. В соседнем квартале живет сын этой женщины, некогда оставленный ею, он тоже вырос, стал мужчиной. Его красота и окружающая его роскошь делают его заметной фигурой в провинциальном и убогом обществе столицы. И она — цветок парижской цивилизации, белокурая, высокая, блистательная, в туалетах от Лаферьер — выгодно отличается от низкорослых, смуглых и темноволосых лиссабонских дам. При тесноте Байши и Атерро, где все сталкиваются со всеми, они неизбежно встречаются, и их непохожесть, яркость влечет их друг к другу! Что может быть естественнее? Будь она дурнушкой в дешевом платье из американского магазина, а он — замухрышкой в котелке, они никогда бы друг друга не заметили и их пути не пересеклись. Стало быть, их знакомство было неизбежным, а любовь — вполне вероятна… И вот в один отнюдь не прекрасный день появляется сеньор Гимараэнс — и страшная правда выходит наружу!

Скрипнули в темноте двери отеля, и появился Гимараэнс в шелковом колпаке, держа в руке пакет.

— Никак не мог отыскать ключ от чемодана, простите великодушно. Когда спешишь, всегда так… Вот эта знаменитая шкатулка!

— Прекрасно, прекрасно…

Шкатулка напоминала по форме ящичек для сигар и была завернута в старый номер «Rappel». Эга сунул ее в широкий карман пальто и сразу же, будто всякие другие слова были излишни, протянул руку сеньору Гимараэнсу. Но тот пожелал проводить его до улицы Арсенал, несмотря на ночной колпак на голове. Для него, парижанина, ночь была по-южному теплой, а ремесло журналиста приучило его бодрствовать до двух-трех часов ночи…

Неторопливо шагая с сигарой в зубах, засунув руки в карманы, Гимараэнс вновь заговорил о литературном вечере. Стихотворение Аленкара, от которого он, Гимараэнс, ждал столь многого, — ведь недаром поэт назвал его «Демократия», — увы, оказалось весьма бессодержательным.

— Слишком цветистое и переложено патоки; при некотором свободомыслии оно не наносит ни одного стоящего удара; ни одного разящего выпада против монарха и двора… Не правда ли?

— Да, возможно, — пробормотал Эга, глядя вперед и надеясь на появление наемной кареты.

— Совсем как здешние республиканские газеты… Одна болтовня, милостивые государи, одно пустословие!.. Я устал повторять им: «Какого черта вы уклоняетесь от социальных вопросов?»

К счастью, со стороны Дворцовой площади медленно подъехал экипаж. Эга поспешно пожал руку демократу, пожелал ему счастливого пути и велел кучеру ехать в «Букетик». Однако сеньор Гимараэнс, завладев дверцей кареты, стал советовать Эге ехать в Париж. Теперь они друзья, и он представит его всем тамошним деятелям… Сеньор Эга сам увидит! Они не похожи на здешних великих позеров, идиотов, щеголей, с важным видом покручивающих усы. Французы — первая в мире нация, там кругом веселье, братство и бездна остроумия…

— Мой адрес — редакция «Rappel»! Известная во всем мире! А за шкатулку я теперь спокоен…

— Ваша милость может на меня положиться!

— Ваш слуга, сеньор Эга… Передайте от меня привет доне Марии!

Экипаж покатился по Атерро, и Эга в ужасе спрашивал себя: «Что делать?» Что ему делать, святый боже, с этой чудовищной тайной, переданной ему Гимараэнсом? Холодея при мысли о том, в какую бездну отчаяния ввергнет это открытие Карлоса, его друга, почитаемого им больше всех на свете, Эга поначалу даже подумал, не утаить ли ему убийственную правду, не похоронить ли ее навеки в собственной душе. Он ничего никому не скажет, Гимараэнс затеряется в Париже; а любящие будут по-прежнему счастливы!.. Он избавит Карлоса от жестокого потрясения, да и сам не будет страдать при виде его страданий. И как это безжалостно — исковеркать жизнь двум ни в чем не повинным прекрасным людям, обвинив их в кровосмешении!

Но тут же все последствия такого поступка заполыхали перед ним заревом пожара. Разве он сможет спокойно наблюдать их совместную жизнь, зная о том, что их близость — кровосмешение? Приходить на улицу Святого Франциска, весело садиться с ними за стол, видеть за портьерой постель, где они спят вместе, неотступно сознавая, что вся мерзость их греха — следствие его трусости, плод его молчания? Нет, это невозможно… Но достанет ли у него мужества прийти завтра в комнату Карлоса и бросить ему в лицо; «Ты знаешь, что ты любовник своей сестры?»

Экипаж остановился у «Букетика». Эга, как обычно, поднялся наверх отдельным ходом. В доме было темно и тихо. Он зажег канделябр; отодвинул портьеру на дверях, ведущих на половину Карлоса; сделал несколько робких шагов по ковру, и шаги его прозвучали глухо и печально. Зеркало в глубине темной спальни отразило свет свечи. Свет упал на нетронутую постель с шелковым пологом, покрытую длинным гладким покрывалом. И сознание, что Карлос в эту минуту на улице Святого Франциска ласкает женщину, которая доводится ему сестрой, пронзило его мозг и заставило его содрогнуться, будто он увидел их перед собой, полуобнаженными, в объятиях друг друга. И вся красота Марии, вся утонченность Карлоса вдруг исчезли. Самец и самка, выношенные в одном чреве, справляли собачью свадьбу, побуждаемые животной похотью!

Эга кинулся к себе в комнату, спасаясь от страшного видения, особенно отчетливого в темноте коридора, едва освещаемого дрожащим пламенем свечи. Он закрыл дверь на задвижку; трясущейся рукой поспешно зажег одну за другой все шесть свечей в канделябрах на туалетном столике. Жестокая необходимость рассказать все Карлосу представилась ему неизбежной и неотложной. Но одновременно он с каждой минутой ощущал в себе все меньше мужества для того, чтобы явиться перед Карлосом и разрушить его счастье, осквернив его жизнь грехом кровосмешения. Нет, он не сможет! Пусть тайну откроет кто-нибудь другой! А он, Эга, станет утешать его, разделит его боль, как подобает заботливому верному другу. Эга не в силах был допустить, чтобы весть о самом страшном в жизни Карлоса несчастье пришла к нему из уст друга!.. Пусть эти слова произнесет другой! Но кто? В голове его проносились тысячи бессвязных и нелепых мыслей. Попросить Марию, чтобы она скрылась, исчезла… Написать Карлосу анонимное письмо, подробно изложив все, что рассказал Гимараэнс… И постепенно все его душевное смятение, весь ужас вылились в ненависть к Гимараэнсу. Зачем он слушал этого идиота? Зачем настоял на том, чтобы взять чужие бумаги? Зачем Аленкар представил ему этого человека? Ах да, письмо Дамазо… Всему виной этот проклятый Дамазо!

Он метался по комнате, так и не сняв шляпы, и тут взгляд его упал на конверт, лежавший на ночном столике у изголовья. Он узнал почерк Виласы!.. Виласа! Рассказать все Виласе!.. Почему бы нет? Он — поверенный в делах семейства Майа. В семье никогда от него ничего не скрывали. Кому же еще и распутать столь злополучную историю женщины из их рода, которую давно числили умершей и которая вдруг объявилась всем на беду здесь, в Лиссабоне, как не Виласе, верному управляющему и старому другу, по наследству и по велению судьбы делившему все семейные заботы и тайны?.. И, стараясь не углубляться в дебри дальнейших рассуждений, Эга ухватился за это спасительное намерение: оно хоть отчасти успокоило его, сняло с души невыносимую свинцовую тяжесть, которая его давила…

Надо встать пораньше, застать Виласу дома. Эга написал на листке бумаги: «Разбуди меня в семь». Спустился в длинный нижний коридор, где были комнаты слуг, и повесил записку на ключ в дверях камердинера.

Поднявшись к себе, Эга вскрыл конверт. Письмо Виласы содержало одну скупую строчку: он напоминал Эге, что срок векселю на двести мильрейсов в Народном банке истекает через два дня…

— Проклятье, все сразу! — в ярости воскликнул Эга, бросая скомканное письмо на пол.