Чтение онлайн

— Ну, это нам ни о чем не говорит… Дальше…

В другом пакете, с которого Виласа осторожно снял розовую ленту, они нашли овальную коробочку с миниатюрой: на ней был изображен белокурый мужчина в усах и бакенбардах, затянутый в белый мундир с высоким шитым золотом воротником. Виласа сказал, что «портрет хорош».

— Какой-то австрийский офицер, — проворчал Эга. — Очередной любовник… Ca marche  [155] .

Они перебирали одну бумагу за другой кончиками пальцев, словно прикасались к реликвиям. Большой конверт, набитый счетами модисток, оплаченными и неоплаченными, сильно заинтересовал Виласу — он просматривал их, дивясь неслыханным ценам и всевозможным ухищрениям, с помощью коих поставщики предметов роскоши разоряют своих клиентов. Счета по шесть тысяч франков!.. Две тысячи франков за одно платье!.. Следующая пачка их удивила. Там были письма, которые писала Мария Эдуарда из монастыря четким округлым почерком, в выражениях, исполненных серьезности и благочестия, наверняка подсказанных добрыми сестрами; и в этих сочинениях, искусных и холодных, словно на заданную тему, живое чувство девушки присутствовало лишь в каком-нибудь цветке, уже иссохшем, приколотом булавкой в начале письма.

— Их мы отложим, — промолвил Виласа.

Эга, снедаемый нетерпением, вытряхнул содержимое коробки на стол и разложил остальные бумаги. Среди писем, счетов, визитных карточек выделялся большой конверт, на котором синими чернилами было написано: «Моей дочери Марии Эдуарде». Виласа быстро пробежал глазами содержавшийся в нем большой лист бумаги — роскошный деловой бланк с золотой монограммой под маркизской короной. Потом, тяжело дыша, с налитым кровью лицом, молча протянул его Эге.

Эга медленно прочел документ вслух. Он гласил: «Моя дочь Мария произвела на свет девочку и очень слаба после родов, сама я тоже страдаю болями в груди и потому полагаю благоразумным на случай непредвиденных событий сделать следующее заявление, которое предназначено тебе, моя дорогая дочь, и его содержание известно только падре Таллу (Mr. l'abbe Talloux, coadjuteur a Saint-Roch [156] ) — я рассказала ему об этом два года назад, когда заболела воспалением легких. Я заявляю, что моя дочь Мария Эдуарда, которая обычно подписывается «Мария Калцаски», полагая, что таково имя ее отца, на самом деле португалка, дочь моего мужа Педро да Майа, с которым я рассталась по своей воле; я увезла дочь с собой в Вену, а затем — в Париж; теперь она живет вместе с Патриком Мак-Греном в Фонтенбло и собирается выйти за него замуж. Отцом моего мужа был мой свекор Афонсо да Майа, вдовец, который жил в Бенфике, а также в Санта-Олавии на берегу реки Доуро. Все это может быть подтверждено в Лиссабоне, там должны сохраниться документы; и мои заблуждения, плоды которых я пожинаю теперь, не должны препятствовать тому, чтобы ты, моя дорогая дочь, пользовалась положением и состоянием, которые принадлежат тебе по праву. Ради этого я и заявляю все вышеуказанное, под чем подписываюсь на тот случай, если не смогу это сделать в присутствии нотариуса, когда мне станет лучше. Если, не дай господь, я умру, прошу мою дочь простить меня за все. Подписываюсь своим именем по мужу — Мария Монфорте да Майа».

Эга устремил взгляд на Виласу. Поверенный смог лишь пробормотать, бессильно уронив руки на стол:

— Какой убыток! Какой убыток!

Эга поднялся. Что ж! Для них теперь все проще. Надо лишь передать этот документ Карлосу и можно даже ничего не говорить… Однако Виласа почесал в голове, одолеваемый унылыми сомнениями:

— Посмотрим, признает ли еще эту бумажонку суд…

— Да при чем тут суд! — с горячностью воскликнул Эга. — Эта бумажонка заставит Карлоса немедленно с ней расстаться!..

Заслышав робкий стук в дверь, Эга испуганно замолк. Потом отодвинул задвижку. Конторщик в щелку прошептал:

— Там сеньор Карлос да Майа; я входил, а он остановился в коляске у подъезда, спрашивает сеньора Виласу.

Они заметались в панике! Эга в растерянности схватил шляпу Виласы. Управляющий обеими руками стал запихивать бумаги в ящик стола.

— Может, лучше сказать, что вас нет? — спросил конторщик.

— Да, да, так и скажи! — приглушенно вскричали оба. Они прислушались, все еще бледные от волнения. Коляска Карлоса загрохотала по мостовой; друзья облегченно вздохнули. Однако Эга тут же пожалел, что они спровадили Карлоса, — надо было без дальнейших колебаний и сантиментов рассказать ему все и показать бумаги. Одним прыжком перемахнули бы через пропасть!

— Но, друг мой, — возразил Виласа, отирая лоб платком, — такие дела делаются не спеша, с подходом. Необходимо приготовиться, набрать побольше воздуха, перед тем как нырнуть в самую глубину…

Так или иначе, рассудил Эга, больше толковать не о чем. Прочие бумаги из шкатулки уже не важны после письма Марии Монфорте к дочери. С ним Виласе и следует явиться в «Букетик» в половине девятого или в девять вечера, пока Карлос еще не ушел на улицу Святого Франциска.

— Но вы, друг мой, тоже должны быть там! — умоляюще воскликнул поверенный.

Эга обещал, что будет. Виласа вздохнул с некоторым облегчением. Но, провожая гостя до лестничной площадки, не выдержал и запричитал:

— И надо же случиться такому! Вот беда-то! А я преспокойно ужинаю себе в «Букетике»…

— А я — вместе с ними, на улице Святого Франциска!..

— Так до вечера!

— До вечера.

В тот день Эга не отважился вернуться в «Букетик» к обеду; он не в силах был обедать с Карлосом, видеть его в радости и покое — и знать, что на него неотвратимо, как сходящая на землю ночь, надвигается беда. Пошел «попросить тарелку супа» к маркизу, который после праздничного вечера сидел дома, закутав горло. Затем, в половине девятого, когда, по его расчетам, Виласе уже пора было быть в «Букетике», Эга оставил маркиза с капелланом за игрой в шашки.

Погожий день, нахмурившись под вечер, завершился мелким дождем; похолодало. Эга подозвал карету. В страшном волнении подъезжая к «Букетику», он увидел в дверях Виласу с зонтиком под мышкой; тот подворачивал брюки, собираясь уходить.

— Ну что? — крикнул ему Эга.

Виласа раскрыл зонт и прошептал из-под него, точно заговорщик:

— Ничего не вышло!.. Он сказал, что торопится и выслушать меня не может.

Эга в отчаянии топнул ногой:

— Ну, знаете!..

— А что мне было делать? Удерживать его силой? Отложили на завтра… Я приду утром, в одиннадцать часов.

Эга взбежал по ступенькам, ворча сквозь зубы: «Проклятие! Никак нам не покончить с этим делом!» Подошел к дверям кабинета Афонсо. Но не вошел. Через широкую щель между наполовину сдвинутыми портьерами он увидел часть теплой и уютной комнаты: мягкий розовый свет падал на обитую узорчатым штофом мебель; на ломберном столике ждали карты; на софе, с обивкой в тон прочей мебели, расположился в ленивой позе дон Диого: он глядел на огонь камина и поглаживал усы. Эга услыхал голос Крафта: тот с кем-то спорил, расхаживая по кабинету с трубкой в руке; его сменила неторопливая речь Афонсо, покойно откинувшегося на спинку кресла; внезапно все голоса заглушил голос Секейры, который яростно кричал: «Если завтра вспыхнет бунт, эта армия, которую вы, сеньоры, желаете распустить, ибо она, по вашему мнению, — рассадник безделья и праздности, эта армия будет вас же защищать… Вам легко рассуждать! Но не дай бог случиться смуте, без наших штыков вам придется плохо!..»

Эга прошел на половину Карлоса. В канделябрах еще горели свечи; пахло лавандовой водой и сигарами. Батиста сказал, что сеньор дон Карлос «ушел десять минут назад». Он пошел на улицу Святого Франциска! И останется там до утра! Эга не находил себе места, а впереди его ждал долгий, томительный вечер, и он решил забыться, спастись хоть ненадолго от терзавших его мыслей. В том же экипаже, который привез его в «Букетик», Эга отправился в Сан-Карлос. А потом поехал кутить к Аугусто с Тавейрой и двумя девицами — Пакой и Кармен-Философкой — и налег на шампанское. К четырем утра он здорово набрался и, лежа на софе, с чувством, но невнятно бормотал стихи Мюссе к Малибран… Тавейра и Пака, сидя в обнимку на одном стуле, он — со своим сладким видом шуло, она — тоже muy caliente [157] , клевали лакомые кусочки. А Кармен-Философка, объевшаяся, в расстегнутом платье, сняв корсет и завернув его в «Новости», брякала ножом по краю тарелки и напевала, тупо уставившись на пламя газовых рожков:

Эга проснулся наутро в десять часов рядом с Кармен-Философкой, в комнате с огромными окнами, в которые вливалась вся тоска пасмурного дождливого утра. Дожидаясь кареты, за которой побежал слуга, несчастный Эга, терзаемый головной болью, дурнотой и горечью во рту, сидел, спустив босые ноги на ковер, и ловил обрывки ускользающих мыслей, испытывая лишь одно-единственное желание — бежать отсюда, принять ванну, душистую и освежающую, смыть с себя липкое воспоминание о Кармен и омерзительной оргии.

Он поехал в отель «Браганса», чтобы там принять ванну и привести себя в порядок, перед тем как встретиться с Карлосом и Виласой. Пришлось ждать чистое белье, за которым кучер с запиской к камердинеру ездил в «Букетик»; потом Эга завтракал; и, когда он наконец подъехал к отдельному входу Карлоса, держа под мышкой сверток с грязным бельем, уже пробило двенадцать.

На лестничной площадке ему повстречался Батиста с корзиночкой камелий.

— Виласа пришел? — шепотом спросил его Эга, поднимаясь по лестнице на цыпочках.