Чтение онлайн

— А если красные попрут фашистов? — спросил Ворона, с насмешливым прищуром глядя на конюха. — В Германии, что ли, будешь век доживать?

Сжав ладонями худое морщинистое лицо, Кругляк долго оставался в неподвижности. Он думал… Он мучительно думал…

— В этом — вторая загвоздка, — пробормотал он наконец. — Коли б знал, где упадешь, так и соломки подстелил бы. Я вот с тобой хотел посоветоваться. Ты не из глупых, видать; скажи, брат, надолго ли они в наших краях окопались?

— Этого сам господь Саваоф не знает, — со вздохом ответил Ворона. И вдруг спросил: — А почему бы тебе в «Луче» не остаться навсегда? Работу дают… Трудодни начисляют… Живи да поживай…

Кругляк вспылил:

— А ты останешься? Усадьбу твою разорили, говоришь, сад уничтожили, фамилию обесчестили… И ты согласен вот так… скотником в колхозе до конца жизни? Да чтоб меня трижды мои деды-прадеды прокляли на том свете, если я примирюсь…

— Раз так, иди туда… — посоветовал Ворона.

— Куда?

— Да к себе на Полтавщину.

— Но я ж еще не знаю, удержится ли там германская армия, — с отчаянием прошептал Кругляк. — Если б я мог знать…

— Ишь какой хитрый, — рассмеялся Ворона. — Чужими руками жар хочешь загребать. Шкурой своей дорожишь. А кому она нужна — твоя шелудивая шкура? Уж коли Советская власть тебе не по нутру, иди навсегда к фашистам. А что ж… Прогонят тебя с Полтавщины опять, так и в самой Германии приспособишься. Не все ли тебе равно, чьим быкам хвосты крутить?

— Да я ж хозяином был! — с гневом и тоской возразил Кругляк. — Со мной сам пан-помещик раскланивался. Селяне даже наймитов моих боялись… А ты хочешь, чтоб я лично до конца жизни батрачил. Да чтоб мне руки и ноги покорчило, если я покорюсь…

— Гнида ты! — ругнулся Ворона. — Даже не вошь, а всего только гнида. Чтоб ты вшой мог стать, нужен тебе теплый кожух… Ну, хватит балясы точить. Я, между прочим, не из тех, кого ты можешь в напарники себе взять. Понял?

И, прервав бесполезный разговор с конюхом, Ворона ушел к себе.

На следующий день доярки не могли надивиться его старательности. Он не только убирал, навоз и менял подстилку, но и помогал коров доить. Им вообще в диковинку было то, что мужчина лучше любой доярки массирует вымя и доит корову…

Слух о необыкновенном рвении скотника дошел до председателя колхоза. «Хитрит», — подумал Сидор Захарович. Однако такая хитрость бывшего ветеринара ничуть не тревожила его: ферма только выиграла от того, что скотник начал лучше работать. «А может, он и на самом деле взялся за ум?» — размышлял председатель, узнав, что Ворона поражает всех своим усердием…

И вот сам Ворона пришел к Сидору Захаровичу, чтобы сообщить под большим секретом, что конюх Кругляк — «подозрительная личность». Предупрежденный Вороной, председатель несколько дней украдкой наблюдал за Кругляком, когда тот водил лошадей к колодцу. Затем Сидор Захарович собственноручно еще раз напоил их, чтобы убедиться, что Ворона не «наговаривает» на конюха…

Когда Кругляк пытался оправдываться на общем собрании, Ворона потребовал, чтобы и ему дали слово. К этому времени в нем созрело решение «перестроиться». Он никогда не перестанет ненавидеть тех, кто превратил его в скотника, кто разлучил его с единственным сыном…. Но грош цена этой ненависти, если она будет прорываться, как у Кругляка, даже на работе. Надо быть поумнее…

Кругляк во многом похож на самого Ворону. Познакомившись с этим человеком ближе, Ворона понял, что надо во что бы то ни стало (и как можно скорее!) завоевать доверие окружающих его людей, особенно коммунистов. Иначе — смерть… Ведь война затянулась. И неизвестно, удержится ли Гитлер на Украине…

Если Вороне суждено вернуться на Украину, то и в этом случае ему не нужны «напарники» вроде Кругляка. Эта трусливая «гнида» только помехой будет. И лучше избавиться от него, пока есть возможность… Они как два паука в банке… Нет, нет, Кругляк должен быть убран с дороги, по которой еще придется шагать Вороне…

Ошарашив Кругляка своим вероломством и красноречием, Ворона вывернул наизнанку душу бывшего кулака с Полтавщины. Таких, как Кругляк, надо нынче особенно тщательно проверять. И пока он еще не вывел из строя конское поголовье; необходимо правлению «принять самые решительные меры»…

— Что ты так смотришь на меня? — с издевкой спросил Ворона, обращаясь к оторопевшему Кругляку. — Я не из тех. Понял?

Конюх все еще не мог опомниться от неожиданности.

— Ведите его прямо в НКВД, — сказал Сидор Захарович, указывая на Кругляка. — Я сейчас приду…

Он задержался на минуту, чтобы поблагодарить Ворону. Однако, пожимая ему руку, Сидор Захарович сказал с усмешкой:

— Только не думай, Александр Иванович, что мы после этого повысим тебя в должности. Налаживай дело в коровнике и будь, как сейчас, бдительным на своем посту…

«Чтоб ты пропал с таким постом!» — озлобленно подумал Ворона.

Письма, адресованного Катерине Петровне, не оказалось на почте, и Керекеша заволновался…

Возвращаясь в колхоз, он, как обычно, зашел в крайний домик, в котором жил Ворона. Александр Иванович был самым активным подписчиком. Керекеша с удовольствием приносил ему свежие газеты, журналы. Письмами Александр Иванович не интересовался: он знал, что сын не может ему написать, а больше не от кого было получать. Друзья и родственники разбрелись по всей стране, и лень было Александру Ивановичу их искать. Зато газеты он читал запоем и с нетерпением ждал появления почтальона.

Его не удовлетворяли радиопередачи, он искал в газетах «подробностей», и часто, прерывая кого-нибудь из колхозников, комментировавших новости радио, Ворона уверенно говорил:

— Это что… Вот я в «Известиях» читал одну статейку. Она проливает свет на события. Газету, я вам скажу, надо читать умеючи… А что радио — это для всех…

Он не был таким, как «все»; докапываясь до мельчайших подробностей каких-нибудь событий, он с глубокомысленным видом делал свои выводы; он разъяснял колхозникам то, что, как ему казалось, не было понятно из газет. Он бесконечно говорил о героизме Красной Армии, о разгроме немцев под Сталинградом; с гордостью подчеркивал, что в Отечественной войне огромную помощь оказывают Красной Армии партизаны, в рядах которых находится его сын Константин.

Ворона часто напоминал Сидору Захаровичу о его «непоправимой ошибке». Стоило отпустить Александра Ивановича в партизанский отряд, и весь колхоз мог бы теперь гордиться своим земляком. Он, Александр Иванович, — старый рубака…

Говоря о своих возможных подвигах, он громко вздыхал и обижался, когда Сидор Захарович не признавал своей ошибки, не сочувствовал бездействующему «старому рубаке». И уж совсем падал духом Ворона, когда председатель прерывал его восклицанием: «И в уходе за скотом можно геройство проявить!»