Чтение онлайн

Гости уже собрались. Нужно было возвращаться к приветственному тосту. Я вспомнила про мистера Форсета.

Правило скол. Возможно, эти строки несут в себе чисто информационный характер, но иначе о нем не расскажешь. Если все обобщить и попытаться впихнуть весь смысл в одно единственное слово, то можно уложиться даже в четыре буквы: Т, О, С и опять Т. Скол – это тост. Особенный тост, который произносит хозяин или хозяйка дома, обращаясь к какому-то определенному человеку, тем самым давая ему понять, что его удостоили особым, нежным вниманием, как бы говоря: «Вы – мой гость. Для меня большая радость видеть здесь именно вас». Другими словами, это способ проявления уважения и любви к человеку. В самом правиле скол существуют разные подправила, но их соблюдают не все. Думаю, это объясняется тем, что не каждый знает, что нужно поднимать бокал до уровня третьей пуговицы френча, назвать гостя по имени, одарить его преданным взглядом, сделать глоток, поставить бокал и последний раз взглянуть на гостя с той же нежностью. Но мой недавний собеседник, говоря мне о правиле скол, имел в виду то, что и у хозяйки, и у ее гостя должно быть одно и то же вино. А мистер Форсет, как я поняла, совсем не пьет.

Нельзя сказать, что я полностью оправилась от странной беседы, но мое любопытство заставило меня отвлечься. Я вернулась в зал и, лавируя между группами собеседников, мысленно стала гадать, кому из них принадлежит мистическая фамилия Форсет. Кинув взгляд на кресло в дальнем углу, я отметила, что оно пустовало. Зато Льюис нашел себе нового собеседника, хотя скучающее выражение лица со сменой человека не изменилось. В моей голове мелькали любопытные вопросы, с чего бы мистеру Форсету нельзя было пить, и родилась мысль, что именно этим, возможно, и отличается простая констатация факта от грязного сплетничества: додумывание причин и следствий. Я поняла, что кроме выданного секрета, Норин не сказал ничего, что относилось бы к обсуждению личной жизни человека. Это как раз я развиваю простой факт до размера сплетен, пусть даже только в пределах своего ума. Это не имеет значения. Все, что рождается в моей голове, уже становится частью меня. И именно мысли, а не слова, являют собой сущность человека. Если язык свой можно научиться контролировать: говорить одно, а думать совершенно другое, то свои мысли обуздать невозможно. Нужно либо менять свое мировоззрение, либо мириться с тем, какой ты есть: положительный, негативный, пессимист, сплетник или наивное дитя. Ведь говорят, что «язык – наш злейший враг, им и проклинаем, им и благословляем». Но если все исходит из сердца, то язык тут не совсем виноват. И научись я усмирять свой язык, но оставив помышления полные яда и осуждения, то большая ли разница как для личности это будет для меня?

Надо сказать, эти рассуждения меня не остановили. Я по-прежнему гадала, кто есть мистер Форсет, почему ему нельзя пить и как он будет приносить в жертву свое здоровье ради соблюдения правил. Этим я очень удобно для себя стала винить Норина, раз уж это был он, кто родил во мне любопытство, дал мне пищу для сплетен, и я разозлилась на него еще сильнее. В какой-то момент меня снова нашла Николь и поспешила познакомить с пожилой парой, которая, как выяснилось, хорошо знала моих родителей. Это облегчило задачу общения, но стопроцентно сосредоточиться на диалоге я не могла, все время уходя в мысли о Норине или проблеме мистера Форсета, и наш диалог больше получился интервью, при котором мне только пришлось отвечать на вопросы об учебе или о том, как дела у моих родителей.

Посреди нашей беседы, на том моменте, когда они рассказывали о своей внучке, «в чем-то схожей со мной», музыка стихла, и все взоры обратились к освещенному центру зала, где стояла Николь с бокалом вина. Она была так хороша в своем светло-голубом платье, с собранными волосами и нежной улыбкой на сияющем лице! Вначале она поприветствовала всех гостей и поблагодарила за визит. А потом ее речь плавно перешла к тому, что в зале есть гость, которого она особенно рада видеть на этом торжестве.

– Мой дорогой господин Чарльз Форсет! – возвестила она, подняв бокал выше, и посмотрела на человека, стоящего где-то справа от меня. Я медленно и словно заговорщически повернула голову в том направлении, куда вещала Николь, и взглядом нашла мужчину лет пятидесяти, держащего в руке то же красное вино. Все умилительно улыбались, Николь восхваляла мистера Форсета за его поддержку и дружбу и за его выдающиеся личностные качества, и весь мир вдруг сосредоточился на этом человеке. Идеальный скол.

А потом произошла отвратительная вещь. Все равно что во время выступления квинтета, когда музыканты очень искусно исполняют «Сумиэ», в импровизации гармонично меняя ее почти до неузнаваемости, но при этом сохраняя главную идею мелодии, в тот момент, когда перед твоими глазами расцветает лотос и сакура, и над Киото проплывают белые облака, неожиданно в мелодии проскакивает самая что ни на есть фальшивая, не вяжущаяся со всей композицией нотка. И все рушится. Настолько она противная! Неожиданно я увидела себя словно со стороны: открыв рот и слегка выпучив глаза, я выжидательно смотрю прямо на несчастного мистера Форсета, чью сокровенную тайну я имела наглости узнать, а он об этом и не догадывается. Я не замечала ничего ни вокруг, ни в самом Чарльзе Форсете, и за его чуть выпяченным животом, тонкими усиками и наигранно скромной, но довольной улыбкой я видела целую проблему алкоголизма и ничего более. Мне было все равно, что он скажет в ответ, кем он приходится Николь и ее семье. Меня волновал один единственный вопрос: как он будет пить то, что пить ему нельзя? Я словно вернулась к реальности, сморгнула и окинула взглядом гостей, стоявших вокруг Николь и ее доверительного гостя. И мне стало так стыдно и противно от самой себя, что я просто отвернулась, заранее зная, что получу бессонную ночь от этой загадки.

С угнетенным настроением я коротко выдохнула и наконец сфокусировала взгляд на узоре паркета. Подняв глаза, я встретилась взглядом с Норином, который стоял все это время у окна и неотрывно наблюдал за мной.

– Прости, прости, прости, – снова повторила Николь без тени сожаления. – Я знаю, что не должна была давать ему твой адрес. Но когда имеешь дело с Норином, привычные нормы переворачиваются вверх дном. Сам уже не понимаешь, что правильно, а что нет. Прости.

Мы сидели с ней в кафе на улице Сэндиргэм, где договорились встретиться по телефону этим воскресным утром.

– Но для чего? Зачем надо было давать ему мой адрес?

– Я же говорила, что хотела вас познакомить.

– Ты меня хотела познакомить с ним? С этим человеком? Мы про одного и того же сейчас говорим?

– С ним, с ним, – она заметила мое циничное не верящее выражение и закатила глаза. – Я знаю, все так на него реагируют вначале.

– Ну, я просто не знаю, как надо на него реагировать, – ответила я саркастичным тоном. – Хорошим манерам мне у него точно не научиться.

– О, тебе не манерам нужно у него учиться. И да, это не про Норина.

Николь была невозмутима, будто ожидала подобной реакции. А я никак не могла вобрать в толк, для чего мне нужно было знакомиться с человеком, который разбудил во мне лишь раздражение от своего всезнайства.

– Но ты ведь тогда сказала, что тот, с кем ты должна была меня познакомить, не пришел, – непонимающе возразила я. Где-то посреди вечера я уловила момент напомнить Николь о реальной цели моего присутствия на ее дне рождения, но Николь, с сожалением оглядев гостей, извинилась, что он не смог прийти.

– Я и правда думала, что он не пришел. Он появился, видимо, никому ничего не сказав. Откуда ж я знала!

Мое недоумение выросло до размеров молчания, когда я уже не могла найти нужных слов. Как можно появиться в незнакомом доме, когда тебя пригласили, в своем нереспектабельном виде и при том остаться никем не замеченным? Николь посмотрела на меня, закусив нижнюю губу, и перевела взгляд на небольшой парк, где дети играли в мяч.

– Я и правда сначала не хотела давать ему твой адрес. Я вообще думала, что не буду больше с ним разговаривать, – она снова взглянула на меня и улыбнулась самой простой и искренней улыбкой. – Он влетел в наш дом на следующее утро без стука и сразу ко мне. Я была на кухне и вроде как пыталась позавтракать. Ни здороваясь, ничего, сразу: «Мне нужен ее адрес». Я сначала не поняла, про что он, как всегда сказала: «И тебе – доброе», а потом переспросила, чей адрес, а он: «Ты знаешь, чей. Николь, дай ее адрес». Только тогда я поняла, что он все-таки пришел. Не знаю, может тебе станет легче от этого, но я его помучила хорошо. Он и без того выглядел, будто не спал всю ночь. Ходил по кухне взад-вперед, как лев в клетке, трепал свои волосы без конца. Но я решила, что небольшого наказания ему не помешает. Сказала, что не могу дать твой адрес, потому что, хотя я и просила его вести себя хоть раз по-человечески и прийти, как положено, но все же он поступил как всегда по-своему. А без официального представления вы вроде как незнакомы. Он, правда, просто отмахнулся, что он сам познакомился с тобой, и что вы уже друг друга знаете. Это правда? Или он просто тебя заметил?

– Не знаю, насколько это может быть правдой, – ответила я. – В некотором роде он просто заметил меня, как я… просто я видела, что он наблюдал. И из-за этого мы и разговорились. Если это можно назвать разговором…

– Да он, конечно, не лгал. Просто то, что у него правда, у нормальных людей – нонсенс. Я противилась до самого последнего, что не дам твой адрес, потому что не положено ни по этикету, ни правилам приличия. Он уже потом как упрется руками в стол прямо передо мной, что я про свой завтрак забыла, накинулся на меня: «Да не будь ты, как они все, сливки общества со своими правилами! Я должен ее увидеть еще раз, понимаешь?». И я поняла, что он правда должен, – она вздохнула и скривила губы, – к тому же, я не могу обижаться на него слишком долго. Он как ребенок.

Я лишь покачала головой. Не могла поверить, что все это действительно происходит со мной. Будто мне не хватало проблем с людьми в последнее время. Я только спросила:

– И что теперь?

Николь улыбнулась и пожала плечами:

– Ничего. Он даст о себе знать.

Опять? Как будто утренних сюрпризов мне было мало. Ничего не предвещало перемен за моим сегодняшним завтраком. В отличие от моей мамы, которая просто порхала по гостиной в своем радужном настроении от моего первого выхода в свет – настоящий свет, а не тот, который организуют школьные волонтеры, – я была погружена в свои мрачные воспоминания о прошедшей среде. Весь вечер по возвращении домой меня допрашивали родители о том, как все прошло, с кем я познакомилась, какая была еда, какая обстановка и все прочее, и мне приходилось изображать восторг и описывать все в мельчайших подробностях, избегая упоминания о моем промахе с цветком и некоем человеке, заметившем этот промах. Всю пятницу и субботу я не могла заставить себя вернуться к прежнему распорядку. Я отказалась от встречи с Сесиль, сославшись на какие-то семейные планы, провела все дни в своей комнате, пытаясь дочитать Сомерсета Моэма или просто глядя из окна на свое уже отцветающее дерево, и все хмуро думала, и думала, и думала. Мне даже стало казаться, что, может, Норин был лишь плодом моего больного рассудка, всего лишь фантомом моего воображения. И только в это воскресенье, за завтраком в дверь позвонили. Какой-то человек принес пакет для меня. Точнее, сверток с моим именем. Мама вскинула брови и вопросительно посмотрела на меня, протягивая мне посылку. Я лишь невинно пожала плечами, предположила, что он от Николь, как некоторые любят дарить символичные подарки своим гостям в качестве благодарности за визит; взяла из ее рук сверток и уединилась в своей комнате. Я не солгала маме, действительно решив, что этот сверток от Николь. Я никогда раньше не получала посылок. Первое время я лишь положила его на кровать и некоторое время, стоя перед ним, рассматривала бежевую ленточку, которой он был перевязан, предвкушая сюрприз. Только после этого я вскрыла пакет и обнаружила небольшую коробочку с конвертом. Я открыла картонную крышечку и увидела лежащую на дне радиолу. Первая эмоция, хлынувшая на меня, была злость. Не нужно было читать послания, чтобы понять, от кого этот «подарок». Эта розовая радиола была как бельмо на глазу, как моя слабость, символ моего унижения. К чему было напоминать мне про этот несчастный мой поступок, будто он являл собой смертный грех! Я не вскрыла конверт, а буквально разорвала его и извлекла небольшой лист бумаги с коротким посланием: