Чтение онлайн

Рыжий Шлайн предупреждал, что Марина — рыжая. Она и была рыжей. С истончившейся кожей, гладкой под рукой, как мрамор. Он кончиками пальцев ощущал, как под мрамором, в жилках, течет её кровь. Будто стоял у ручья, опустив в него ладони. «Господи, подумал он ещё во сне, господи…»

— Рассветет часа через три, — сказала Марина, когда он, вздрогнув, сел в постели, — у нас уйма времени. Ты успеешь доделать вторую дочку…

…Жизнь всякого человека от рождения — смертельный риск. Бессмертных не бывает, все знают это заранее. Если кем-то предпринимаются опасные для жизни действия, никаких оснований считать его героем нет, и вообще говорить о риске не приходится. То, что иногда называют риском, — естественное проявление индивидуальности, характера, если хотите, стиля, вполне сопоставимого с другими особенностями характера и стилями, скажем, осторожностью или трусостью. Не бессмертны все, и храбрецы, и робкие.

Мне отвратительны крайности. И риск, и трусость. Себя я считаю рутинным прагматиком. При проигрышном раскладе не стесняюсь спасаться всеми доступными средствами, включая и такие, как бегство или сдача в плен. У каждого есть право на собственную философию безопасности. Как говорил взводный Рум, предпочтительнее, когда за родину умирают по другую сторону фронта. Живой вернется в строй, мертвый, даже герой, — лишь предмет политических пошлостей и повод приложиться к бутылке, не больше, что бы там не говорили и не писали. Бог с ним, с неудавшимся боем, войну выигрывают вернувшиеся живыми и их семьи. Не вдовы и не сироты, во всяком случае, даже если им подносят цветы в день победы…

Думать про то, как остаться живым, всегда следует заранее. Я и думал.

Острым концом молотка, позаимствованным у заспанного дылды-сантехника, я рубанул алюминиевый лист по центру. Он только промялся. Пробить не удалось.

Полтора литра касторки парень залил в пластиковую бутыль из-под рижского темного.

— Где же ты взял столько масла? — спросил я.

— В одном не ржавом месте. Однако расходы удвоились.

— Утроились, — сказал я и передвинул сумку с бутылками бренди к растоптанным ботинкам без шнурков.

— Значит, придете еще?

Он оказался смекалистым.

— Приду, если сделаешь для меня вот это…

Я развернул чертежик штуцера с распылителем.

— Насадка?

От малого невыносимо несло луком.

— Насадка. Вот здесь, видишь, впаянный в неё трубчатый отвод? Он должен герметично соединять с бутылкой, в которой касторка, трубку вроде той, что подает омывающую жидкость на ветровое стекло автомобиля… Длина трубочки метр. Это ясно?

— Это ясно.

— Теперь сделаешь нечто вроде затычки там, где из бутыли с касторкой будет выходить трубка, и к ней, к затычке, прикрепишь стальной провод в два с половиной метра длиной. Затычка должна сидеть плотно. Но если я тяну провод, затычка выходит и масло течет по трубке к насадке на выхлопной трубе. Это понятно?

— Понятно… Завтра?

— Хорошо, только рано, скажем в семь… и, если все будет добротно, сто крон премиальных вот к этим.

Я протянул ему банкноту и клочок от мятой корки авиабилета с черным маслянистым отпечатком кружка выхлопной трубы.

— Внутренний диаметр насадки. Сделай этот… как его…

Этих двух слов на эстонском я не знал.

— Затяжной хомутик, наверное, — сказал умник очень чисто по-русски.

Бесцветные, почти оловянные глазки ничего не выражали.

— Именно, — ответил я на великом могучем и родном для обоих. — А теперь постучи, пожалуйста, аккуратненько молотком по листу, чтобы прогнулся ровнее…

Алюминиевый лист я приставил к спинке водительского сиденья, поверх натянул сразу оба передних чехла. Подогнал кресло под себя, несколько раз сильно, упираясь ногами, вдавил в него спину. В общем, сходило.

Мои швейцарские «Раймон Вэйл», аксессуар, вполне достойный традиционалиста, бонвивана, жуира, баловня судьбы и женщин — пошлейшие слова не мои, а Марины, — показывали одиннадцать десять. Через двадцать минут следовало появиться на перекрестке, где асфальтовый лохусальский проселок вливался в Палдисское шоссе. Мы договорились с Мариной, что встретимся там, когда она повезет Рауля с причала домой в Пирита.

Рауль, зайдя за джип «Рэнглер», спустив джинсы едва ли не до колен, вертел желтую дырку в сугробе, не обращая внимания на проскакивавшие мимо автомобили, в которых женщины, разглядев, в чем дело, не успевали отвернуться, и пьяненько посмеивался. Видно, загрузка товара прошла гладко. И он в очередной раз получил заверения, что она состоялась в последний раз, поэтому легче стало на душе…

Рауль сделал вид, что собирается выпустить остатки на бампер моего «Форда».

— Прыгаю в твой агрегат! — крикнул он. — Марина меня изничтожит за кураж… Действительно!

Она приоткрыла дверь джипа и, улыбаясь, помахала рукой в варежке.

— Езжайте прямиком домой, я заверну в супермаркет!

— Дорогу в Пирита знаешь? — спросил он, крепко пахнув спиртным.

— Через Таллинн или вокруг?

— Давай вокруг, глаза бы мои не смотрели на все эти извивы…

— Как лодка?

— Лодка?

— Ну, да, лодка. «Икс-пять»…

— Действительно! Блеск один, — сказал он. — Даже сортир устроен, не то, что на «ершах»…

— «Ершах»?

— Советские подводные лодки серии ща-триста-три, водоизмещение тринадцать тонн, производство перед войной, разрезали и переплавили в шестидесятых… Едва всплывем, выход наверх — и гнездились, спустив штаны, рядком, повесив жетоны на леер. Жетоны сдавались при возвращении. Невозвращенный означал, что испражнявшегося забыли при погружении… Действительно! Люк полметра. Ветром вдувало назад. Был у нас движок, так он нарочно упустил жетон в море, когда снимал с леера…

— Движок?

— Действительно. Механик значит, молдаванин по имени Дечибал Прока. Классное имя? Он в офицерское общежитие, приманивая хлебцем с солью, завел на третий этаж лошадку. Коридор там был узкий, так что конягу матросики выносили потом задом наперед на руках…. А ещё из ресторана в Палдиски прихватил стул и поставил на автобусной остановке для дамы. У него на такси не осталось деньжат… Страшно гордился, что самый старый лейтенант на подводном флоте, и, когда его вознамерились представить к очередному званию, появился на построении в тапочках. А его приятель, врач, из солидарности срезал со змеиных рюмок, которые на погонах, змей и оставил только рюмки… Еще был адмирал Попов по прозвищу Мишка Квакин, очень походил на хулигана из кино «Тимур и его команда». Прока был вахтенным офицером, замешкался с отдачей рапорта, адмирал заорал: «Ты хоть знаешь, кто я?» Движок на тыканье обиделся и заявил: «Адмирал Квакин!»… Меня разжаловали из капитанов третьего ранга. Потом опять произвели. На совещании вышел спор с одним поплавком, и Квакин подвел итог дискуссии так: «Прав Бургер, потому что он дважды капитан третьего ранга!»

— Что значит поплавок? — спросил я.

— Всякий в надводном составе… Включите фары. Тут так полагается…

Из растянувшейся над морем тучи, напоминавшей крокодила с изогнутым хвостом, порывами посыпались хлопья снега.

— Снежинки — это дождевые капли, которые летают, — сказал Рауль.

— Что?

— А мы… А мы — покинутые птицами деревья. Мы высохли. Никто не взлетает с наших ветвей. Какая гадость, как стыдно… Пьем, профукиваем время!