Чтение онлайн

– Почему, в случае моего обращения в суд, нет гарантии, что я выиграю?

– Ваша мать вправе заявить, что, хотя у нее двое детей, она сознательно избрала наследником только одного. Если судья и обяжет ее написать новое завещание, то нет гарантии, что оно будет более справедливым. Она может завещать вам, как сделал ваш отец, один шекель [17] или другую символическую сумму. Это ее право – при условии, что она принимает такое решение, будучи в здравом уме и не подвергаясь давлению.

– В случае, о котором мы говорим, имело место давление. Мама душевно зависит от брата, и эта зависимость все время возрастает.

– Верно, но это такая вещь, которую очень трудно доказать в суде. Все зависит от психического состояния вашей матери в момент подписания завещания. Судья будет оценивать не ее сегодняшнее состояние, а состояние в тот момент.

Я встала и поблагодарила его от души. Сказала, что подумаю и, вернее всего, изберу вторую возможность. Я чувствовала странную пустоту, как будто из меня извлекли все внутренности и превратили в чучело.

Боль пришла позднее. Постепенно в моем мозгу обрисовывалась истинная картина. Нет у меня ни матери, ни брата. Есть люди, предавшие меня, официально зачеркнувшие мое существование.

Подавать на маму в суд… Может ли быть что-то чудовищнее этого? Ведь это мама, которую я купаю в ванне, обрезаю ей ногти, причесываю волосы, меняю белье… Это мама, с которой мы прошли вместе семь кругов ада, благодаря твердости которой мы выжили, преодолели холод и голод…

Картины прошлого проходили перед моими глазами как лента кинофильма. Мне вспомнился давно забытый эпизод, времен нашей жизни в поселке Малые Бугры: мама заболела рожистым воспалением кожи. Ее ноги покрылись темно-красными пятнами, вызывавшими боль и нестерпимый зуд. Я страшно боялась, что она умрет. Врач, к которому мы обратились, посоветовал прибегнуть к народному средству: обкладывать ей ноги «компрессом» из дождевых червей вместе с комьями сырой земли. Я хорошо знала этих червей, видела их во время работ в огороде. Розовые такие, толстые, противные. Когда они понадобились мне для лечения мамы, все мое отвращение к ним пропало, я радовалась каждому найденному червю, руками собирала их в ведро вместе с комками земли, и они даже казались мне красивыми. Этой смесью я обкладывала мамины ноги. Как я радовалась, когда она сказала, что холодные черви с холодной землей ослабляют жжение кожи! Через несколько дней такого лечения воспаление действительно прошло. От радости я готова была целовать червей.

А мой брат, с которым мы росли в одной комнате, который любил слушать перед сном сказки, сочиненные мною… Это он учил меня песням на иврите и многим другим вещам, таскал меня, уже здесь, в экскурсии Общества защиты природы. Правда, он всегда был немного высокомерен, но перед моим отъездом в Израиль, когда мамы не было рядом, мы были очень близки. Что случилось с ним, откуда взялась у него необузданная жадность к деньгам, побудившая его зачеркнуть мое существование? Мой брат, товарищ моих детских игр?

Мама всегда отдавала ему предпочтение, но все-таки заботилась и обо мне. Предпочтение выражалось в мелочах. Я примирилась с тем, что меня любят меньше; с чувствами невозможно спорить. Но на этот раз речь не идет о маленьких жестах предпочтения. Маме принадлежит половина дома в самом дорогом месте Тель-Авива, дома с квартирами и магазинами. И она вместе с братом вычеркнула меня, чтобы ему не пришлось делиться со мной.

Если бы он нуждался, это было бы понятнее. Ему не пришлось испытать даже капли тех обычных тягот, которые выпадают на долю новому репатрианту. Он не стоял в очередях, не спорил с чиновниками, просто поселился в доме мамы, получил меблированную комнату и нашел хорошо оплачиваемую работу. Даже иврит ему не пришлось учить. Когда познакомился с женщиной из Герцлии, он перешел к ней и свалил на меня всю работу по уходу за мамой.

Я вспомнила грустный вечер, когда произошел окончательный разрыв между ним и его подругой из Герцлии. Из-за пустяка, по его словам. Он съел какое-то кушанье, которое она приготовила для своего сына, и она обозлилась и раскричалась на него.

Это было накануне седера Песах. Мы собрались в квартире мамы. Он должен был прийти вместе с подругой. После значительного опоздания он пришел один, бледный, с потухшими глазами. Сказал, что она отказалась сопровождать его и что их отношения, по-видимому, пришли к концу.

Видно было, что он очень страдает, и ни у кого не было настроения сесть за праздничный стол. Он старался казаться спокойным, но это ему не очень удавалось. Он все еще надеялся, что она вот-вот появится в дверях. Ведь она не могла не понимать, что портит праздник целой семье.

Я предложила ему, что поеду к ней домой и попытаюсь уговорить ее приехать и помириться с ним. Причина ссоры казалась настолько нелепой, что трудно было принимать ее всерьез. Он сказал, что не верит в успех моей миссии, но можно попробовать.

Я знала ее адрес, мне приходилось бывать у них несколько раз. Огромная квартира, в несколько раз больше той, которую я получила как новая репатриантка. Меня всегда удивляло, как она ухитрилась получить такую квартиру. Может быть, какую-то роль в этом сыграли ее молодость и красота…

Она действительно была красива и молода, намного моложе брата. Когда я в первый раз пришла к ним в гости, квартира была почти пуста. Во время этого грустного визита я не поверила своим глазам: всюду была новая элегантная мебель, ковры, новая кухня. Несколько кондиционеров. Я поняла: не в съеденном кушанье было дело. Она получила от Иосифа все, что хотела, и не намеревалась связывать свою жизнь навсегда с человеком немолодым и не слишком здоровым. Негр сделал свое дело…

Она разговаривала со мной в резком тоне. Сказала, что не последняя ссора привела к разрыву, что кризис в их отношениях продолжался уже несколько месяцев. С нескрываемым сарказмом добавила:

– У своей мамы он может быть принцем, но не у меня. Для меня он просто человек. Его манеры принца я терпеть не могу!

– Просто человек, который внес в ваш дом всю эту роскошь, – сказала я.

– Это не ваше дело! Прошу вас уйти из моего дома! И скажите вашему брату, чтобы согласовал со мной время, прежде чем придет забрать свои вещи! Шалом!

Я не стала передавать ему все, что она говорила, но сказала, что разрыв между ними, по-видимому, окончателен. Мне было больно видеть, как он страдает. В моей жизни тоже было несколько расставаний, и эта острая боль мне знакома.

Только подумать, что в это время в квартире уже лежало завещание, игнорирующее меня, будто я не член этой семьи. Может быть, имеется косвенная связь между завещанием и его отношениями с той женщиной: Иосиф знал, что если он связывает с ней свою жизнь, ему потребуется очень много денег…

За время их совместной жизни они несколько раз ездили за границу. Сколько неприятностей у меня бывало с мамой из-за этих поездок! Он не звонил ей, и она, не получая вестей от него в течение недели, впадала в панику. Однажды она позвонила мне и сердито сказала:

– Ты сидишь дома, как ни в чем не бывало, а твой брат лежит в больнице!

Я удивилась: всякий раз, попав в больницу, Иосиф прежде всего звонил мне. Об их отъезде за границу они не сочли нужным уведомить меня, и я приняла слова мамы всерьез. Я поехала в Тель-Авив, и мы вместе с ней пошли в больницу «Ихилев», но туда больной с таким именем не поступал. Вернувшись в квартиру мамы, я обзвонила все больницы города и окрестностей. Не сразу я поняла, что ее слова были выражением старческого слабоумия. Было очень трудно убедить ее, что он просто уехал в отпуск.