Чтение онлайн

В другой раз она позвонила и сказала, что он арестован. Я уже не стала наводить справки, знала, в чем дело. Всякий раз, когда она выдумывала что-то ужасное, я успокаивала ее и убеждала, что ничего не случилось. Она благодарила меня за то, что я развеяла ее страхи, но дня через два история начиналась вновь.

Нет, я не обращусь в суд с иском против мамы и брата, для меня это равносильно иску против самой себя. Попытаюсь поговорить с ними, буду апеллировать к их совести.

Не то чтобы я жаждала получить деньги, которые мама (пусть живет до 120) оставит в наследство. Лично у меня никогда не было больших потребностей. Но я думала о детях. Маленькая квартирка, которую мы купили Аде после ее свадьбы, давно была продана, так как ее муж открыл собственную мастерскую и нуждался для этого в деньгах. Позднее они развелись, и она осталась без квартиры и без денег. В течение ряда лет я помогала ей платить за съем квартиры.

Была у меня мечта – создать для детей материальную основу, чтобы у каждого была своя хорошая квартира. Я знала, что собственными силами не смогу осуществить эту мечту, даже если буду работать днем и ночью.

Я пошла к маме в день, когда обычно приходила купать ее и делать уборку. Управившись с обычными делами, я сказала маме, что знаю о ее завещании и поражена им. Она позвала Иосифа. И тут все началось.

Как ни странно, я не помню, что они говорили. Последующие минуты словно канули в черную дыру. Может быть, мой мозг отказывался воспринимать эти вещи, чтобы уберечь меня от помешательства. Хорошо помню только конец: мой брат вытолкнул меня из квартиры. Буквально вытолкнул, физически. Он толкал меня в грудь, а я пятилась шаг за шагом, до двери. Открыла дверь и вышла.

Я уселась на ступеньку у входа в дом. Ноги подгибались, не было сил идти к автобусной остановке.

Был ненастный зимний день. Я сидела на пороге. Очень замерзла. Хуже холода было воспоминание о грубости брата, при молчаливой поддержке мамы. Я ожидала, что будет ссора, но грубость реакции меня поразила. Они просто выбросили меня вон, иначе это не назовешь.

Дома у меня было время подумать. Я думала о том, что сочетание мамы с Иосифом всегда было для меня убийственным. Когда Иосиф приезжал к нам в Ригу, а родители уже были в Израиле, он вел себя как образцовый брат. Когда мы прибыли в Израиль, а он еще находился в России, мама относилась к нам как всякая нормальная мать, заботилась о нас и помогала. Но когда они вместе, их доброе отношение ко мне пропадает бесследно. Никого, кроме них двоих, не существует.

Я решила, что ноги моей больше не будет в их доме. Возможность обращения в суд все еще казалась мне чудовищной. Я сказала об этом адвокату Вайнштейну, который стал моим добрым другом. Он сказал, что понимает меня: он на моем месте тоже не был бы в состоянии подать в суд на свою мать.

Он был осторожен в высказываниях, ведь мама и Иосиф были его клиентами, и он как их адвокат обязан быть лояльным. Он рассказал, что семья Рабинович почему-то любит иметь дело со многими адвокатами. Это верно, я тоже знала некоторых из них. Был адвокат – управляющий домом, был адвокат, представлявший маму в многолетнем и дорогостоящем процессе по разделу дома между компаньонами. К адвокату Вайнштейну мама и брат обратились только по делу об их завещаниях. У меня мелькнула мысль, что это было не случайно: остальные адвокаты, работавшие с семьей, знали меня…

Я приходила к адвокату Вайнштейну всякий раз, когда нуждалась в совете. Он рассказывал мне о своей семье, о любимой жене, о проблемах со здоровьем. С большим сожалением я узнала о том, что у него обнаружили рак. Он рассказывал о тяжелых лечебных процедурах, которые вынужден был переносить. После одной из таких процедур, требовавшей неподвижного лежания в течение двадцати четырех часов, он радостно сообщил мне, что болезнь отступила. Я порадовалась вместе с ним – но однажды, несколько месяцев спустя, увидела в газете маленькое объявление о его кончине…

Да будет благословенна его память. Человек, излучавший тепло и любовь к людям, восстававший против несправедливости – таких людей встречаешь нечасто. Его смерть была для меня ударом. В моей памяти его образ хранится в одном ряду с людьми, сыгравшими особую роль в моей судьбе. Среди них – сельская учительница Елена Андреевна Куренкова, спасшая от невежества голодную и одетую в лохмотья девочку; дядя Илья, вернувший меня на школьную скамью; безымянная женщина из горисполкома, оказавшая мне помощь в устройстве на работу в Риге. Праведники моей жизни – что сталось бы со мной без вас?

Мой полный разрыв с мамой и братом продолжался долго. Однажды брат позвонил мне и просил прийти. Я сказала ему:

– С какой стати, ведь у тебя нет сестры. Ты единственный сын.

– Приходи, – сказал он, – нам надо поговорить.

Я вошла в дом мамы с тяжелым сердцем. За время, когда я ее не видела, ее состояние ухудшилось. Но больше всего поразило меня отношение Иосифа к ней. Он разговаривал с ней грубо, кричал на нее. Она же, гордая женщина на протяжении всей жизни, принимала его крики со смущенной улыбкой, словно признавая свою вину. Мне больно было видеть маму униженной. Думала: как трудно ей сидеть с поникшей головой и переносить пренебрежительное отношение. Вот награда, которую она получила за свою беззаветную любовь к сыну.

Я не могла удержаться и сказала:

– Почему ты кричишь на нее?

– Она невыносима, она говорит массу глупостей, – сказал он.

– Это ее возраст говорит, – сказала я.

– Это верно, но иногда у меня лопается терпение. Я тоже больной и нервный человек.

Мы вошли в его комнату и начали говорить о деле. Я не набросилась на него с обвинениями в том, что он сделал, это могло привести к новому взрыву. Для меня важно было не то, что было, а то, что будет. Я пришла не воспитывать его, а защищать свои интересы. С первых его слов я поняла, что он согласен на аннулирование завещания мамы и составление нового.

Он сказал, что квартиру, в которой он проживает вместе с мамой, она подарила ему. Эта квартира фактически уже является его собственностью и не входит в состав наследственного имущества. Кроме того, он претендует на дополнительное преимущество, причитающееся ему, по его мнению: на квартиру на том же этаже, которая вскоре освободится. Остальным имуществом он готов поделиться со мной.

Я поняла, что соглашение, на которое он готов пойти, будет плохим для меня, и сказала ему:

– На долю мамы в доме приходятся четыре квартиры. Две из них ты хочешь получить в безраздельную собственность. Две другие заселены жильцами, которые платят грошовую квартплату. Что остается для дележа? Почему ты требуешь две квартиры безраздельно для себя? Так выглядит твоя справедливость?

Он сказал, что интенсивно старается восстановить связь с семьей. В последнее время они начали отвечать на его письма. Зоя согласилась, в качестве первого шага, приехать в гости. Он надеется, что семья воссоединится и все будут здесь.

– Где, по-твоему, мы будем жить? Вместе с мамой? Это невозможно. Мне нужна квартира для себя. Тебе легко говорить, у тебя есть квартира! Есть еще что делить: внизу есть несколько магазинов.

Мне легко говорить, думала я с горечью, все, что у меня есть, упало с неба. Ему и в голову не приходит, что люди, у которых есть квартиры, купили их за немалые суммы и годами выплачивают ипотечную ссуду. Ему, разумеется, все должно достаться бесплатно. Его согласие бросить мне кое-какие крохи связано с тем, что он нуждается в моей помощи по уходу за мамой. Она, с ее негативистским подходом, отказывается принять помощь няни.

Было ясно, что и в новом завещании, на условия которого он готов согласиться, его доля будет почти вдвое больше моей. Что делать? Я пошла к адвокату Вайнштейну, чтобы посоветоваться. Он сказал мне:

– У вас есть два варианта. Первый – категорически отвергнуть его предложение и обратиться в суд. Второе – поговорить с ним еще раз, попытаться улучшить ваши позиции.

– Что, по вашему мнению, предпочтительнее?

– Я уже говорил вам, что первый вариант труден и не гарантирует успех. Даже я, будучи душой и сердцем на вашей стороне, был бы вынужден на суде свидетельствовать против вас. Я не смогу лгать и утверждать, что ваша мама не была в здравом уме, когда подписывала завещание. Видите, как это сложно?