Чтение онлайн

Все американские общества, начиная с железнодорожных, промышленных, пивоваренных и друг<их> и кончая политическими и религиозными, имеют обыкновение устраивать свои годичные собрания весною. Собрания эти в Америке бывают очень шумны, и в этом году они одни только и нарушали тишину, наступившую в политике с окончанием заседаний конгресса.

Заседания конгресса шли в этом году по обыкновению очень вяло; депутаты и сенаторы, казалось, мнили, что перед ними времени целая вечность, и не спешили с делами, за что к концу сессии они принуждены были работать и день, и ночь, и, несмотря на всю эту усиленную работу, одни важнейшие дела все-таки были отложены до будущего времени, а другие взвалены на президента. К последним принадлежат дела, касающиеся реорганизации южных штатов. На конгрессе, впрочем, утверждено несколько законов о реорганизации штатов Виргинии, Миссисипи и Техаса, но утверждены в такой неясной редакции, что снова дают полный простор произволу и прихотям исполнительной власти. К следующей сессии, которая откроется в декабре, в первый раз соберутся представители всех штатов Северной Америки.

К тому времени, можно надеяться, уже будет формально утверждена политическая равноправность рас и отменены всякие исключения и ограничения избирательного права, обусловливаемые до сих пор цветом кожи и недавним рабством, вследствие утверждения 15 поправки узаконенным числом отдельных штатов (три четверти всего числа штатов). Некоторые штаты посмотрели на ратификацию 15 поправки как на покушение на их самостоятельность. Так, недавно случилось в заседаниях конгресса Индианы, что демократическая партия в целом составе оставила сенат и законодательное собрание и таким образом сделала невозможным обсуждение вопроса. Несмотря на это, в течение настоящего лета поправка все-таки будет принята узаконенным числом штатов, и союз вступит в новый фазис своей политической жизни. Конечно, масса не отделяется так скоро <от> предрассудков, но утвержденная законом равноправность, хотя сначала и навязанная, тем не менее, примется и возьмет свое. Необходимость принимать в вашингтонском обществе цветных сенаторов и депутатов, назначение негров на высшие государственные должности непременно изменят взгляды теперешнего общества. До сих пор ни один негр, будь он обладателем миллионов, не мог найти приема ни в одном фешенебельном отеле Нью-Йорка; а недавно один из лучших отелей Нью-Йорка так радушно принимал у себя негра, как будто в жилах этого цветного гостя не было ни одной капли «черной крови». Дело в том, что этот негр был вице-губернатор величайшего и богатейшего из южных штатов — Луизианы. Приходится верить положению, что законы изменяют нравы, и можно надеяться, что через десять-двадцать лет не останется даже в южных штатах и следа сословных и племенных предрассудков. Наши белые заатлантические братья идут рядом с нашими черными заатлантическими братьями так же точно, как начинают усаживаться наши столбовые, начинающие призанимать и перехватывать у своей прежней крещеной собственности.

Другая реформа, также упорно занимающая умы в Америке, касается вопроса о равноправности женщин. Общественное мнение разделено относительно этого предмета. Женщины, руководительницы этого движения, из которых иные обладают замечательными ораторским и публицистическим талантом (у них два главных органа: «Revolution» в Нью-Йорке и «Agitator» в Чикаго), обнаруживают неутомимую деятельность. Но большая часть здешних органов печати, находящихся в руках мужчин, и даже само общественное мнение все-таки необыкновенно враждебно относятся к требованиям женщин и среди самих женщин множество недругов этого вопроса: требование равноправности и в женской половине имеет на своей стороне лишь очень незначительное меньшинство. Да это и весьма понятно, если равноправность представлять себе в той ясной и обдуманной форме, в какой она излагалась лет пять тому назад некоторыми известными и неизвестными женскими эмансипаторами у нас, в Петербурге. Понятно, что женщине, готовящейся сделаться матерью или уже сделавшейся, вовсе невыгодно и нежеланно признать того, кто устроил ее в эту должность эмансипированным от всяких забот и о ней, и о том третьем существе, которыми ее снабдили на всю ее жизнь (да и черт с нею, с такою эмансипациею). Это эмансипация мужчин, а не женская эмансипация. У нас в следующей книжке «Записок для чтения», которые издаются при «Биржевых ведомостях», будет напечатана большая статья о незаконнорожденных, составленная женщиною независимого и либерального образа мыслей, — но тем не менее требующею ответственности мужчины в судьбе ребенка, которым он снабдил отвечавшую его страсти женщину. Около трех месяцев тому назад, одно из наших судилищ, разбирая одного мужчину, эмансипировавшего себя от всякого участия с женщиною в заботах о ребенке, обязало этого самца отложить в сторону его эмансипацию, и вот с той поры, в течение ста дней, в суд вдруг одна за одною поступило двадцать три жалобы на таких же эмансипаторов, и все это жалобы от женщин того круга, где эмансипационные идеи имели наибольшее распространение… Будем ли осуждать этих женщин за то, что они зовут к себе власть в защиту? Но что же им делать, если тот, кто, добывая в десять раз более, чем может добыть женщина, подло и нагло прикидывает на ее часть все заботы и сам не хочет ничем помочь ей? Не топить же ей этих детей и не идти за то в каторгу, или не сдавать в воспитательный дом, если это возмущает ее материнское чувство? Доля женщины и без этого тяжка: начиная девятимесячным тасканьем «шарманки» и продолжая болезнями и муками рождения она только разыгрывает прелюдию к многолетним фугам: надо вскормить, воспитать, выучить и вывесть в люди ребенка… и все это одной!!!.. Это невозможная жестокость, и если человек, который бросает женщину одну разделываться со всем этим, не хочеть стать выше табунного непарного животного, то суровая необходимость не оставляет ничего иного, как обращаться с ним, как с животным. Коня и вола, спряженных в одно ярмо с другим конем, если он не везет, — ровно стегают и гнут за крутую морду. «Не будьте как дикие кони и меск, да не уздою и ремнем придется тянуть ваши челюсти».

Вообще Америка в настоящее время переживает очень горячий период, полный вопросов, тревожного ожидания их разрешения, — а как в такое время всегда и везде находятся люди, желающие «ловить рыбу в мутной воде», то и в Америке, несмотря на все громче раздающиеся со всех сторон жалобы на деморализацию и испорченность, несмотря на громовые речи сенатора Спрагера из Род-Эйланда, в последнее время стали обнаруживаться весьма позорные общественные язвы. Главным поводом к этим жалобам служит подкупность членов законодательного собрания, дошедших до забвения настоящей цели законодательства и нередко жертвующих интересами и благом народа для обогащения частных лиц и отдельных корпораций. В этом отношении особенно отличаются законодательные собрания Нью-Йорка и Пенсильвании, где это зло распространилось в такой степени, что в устах народа название assembly man'а (члена собрания) сделалось ругательством.

После окончания железной дороги к Тихому океану, через весь материк (о чем в «Биржевых ведомостях» была напечатана обстоятельная статья) «пустыня далекого запада» уже как бы не существует. Но вот что особенно замечательно, что теперь здесь уже нет ни одного самого незначительного городка, который, имея пару лавчонок, харчевню, школу и часовню, не имел бы своих газет, и непременно двух газет, двух органов различных партий. Мелкотравчатая пресса эта необыкновенно оригинальна, и еще оригинальнее ее представители — редакторы и издатели этих западных газет.

Пусть читатель представит себе в своем воображении картину тихого городка, стоящего, как небольшая копенка, среди обширных полей. Вечереет; солнце готово садиться, с полей заносит легкою прохладою, и обыватели городка, собравшись у дверей москотельной лавки на тенистой стороне улицы, лениво покачиваются на своих креслах, жуют табак и плюют взапуски, как плевывали блаженной памяти блаженнейших времен наши семинаристы, если их позовут в барский дом, где они всегда хотели показать свою развязность и свободомыслие. К этой лавке, носящей здесь тоже громкое название «отеля», подходит изысканно и даже по отношению к прочим франтовато одетый господин и немедленно же, с свойственною одним американцам смесью осторожности с самоуверенностию, начинает осыпать собеседников градом вопросов. Удивленно осматриваете вы эту фигуру с лукавыми глазами, а он, засыпая вас вопросами, сам не перестает плеваться во все стороны табачным соком. Это западноамериканский редактор-издатель, — американский Альфред фон Юнк перекрашенного из дикого цвета в сумасшедший города Киева. Поток вопросов и новостей неудержимо льется из уст этого публициста: он жив, вертляв и восторжен, но вдруг… вдруг он вздрагивает, меняется в лице, он точно как бы заметил где-то приближающегося к нему аллигатора. Быстро, одним щелчком языка, он перекладывает табачный сверток из-за одной скулы за другую, пускает второпях еще один энергический плевок и с выражением полнейшего презрения на лице удаляется прочь. На сцену выдвигается аллигатор. Это страшилище показывается с противоположной стороны куцой улички: зверь этот есть не что иное, как длиннополый собственник и редактор местного органа противной партии, к которой принадлежит и хозяин лавки. Нового гостя, испугавшего прежнего редактора, представляют вам под именем «доктора» или «судьи», или «капитана» такого-то редактора «Знамени свободы». Нашим добрым соотечественникам и русским ситуайенам республиканского образа мыслей, может быть, неизвестно, что в республиканской Америке титулов больше, нежели у нас, в монархической Европе; полковникам, капитанам и генералам в Америке нет числа.

При ближайшем знакомстве вашем с вновь подошедшим редактором, необузданный, кровожадный и жестокий республиканец, каким этот публицист является в своих передовых статьях, оказывается очень мирным и добродушным человеком; он радушно приглашает вас в свою контору, которая служит ему в то же время типографиею, жилищем, приемною и проч. Здесь вы находите, кроме печи, густо заплеванный табачными выплевками топорной работы стол и старое качающееся кресло, многоразличные другие принадлежности хозяйства. Комната эта служит главным сборным пунктом всех местных политиков, группирующихся вокруг «Знамени свободы».

Во время составляющихся здесь собраний редактор, — если только он не занят обсуждением какого-нибудь важного вопроса, — иногда исчезает из своего храма, чтобы распытать у проходящего знакомого — «нет ли у него материала для новенькой заметочки», или, завидев на улице проезжающего золотопромышленника, приехавшего, чтобы обменять свой золотой песок на недельный запас бобов и свинины, редактор спешит узнать у него все новости, касающиеся его промышленности, которая на западе возбуждает самый живейший интерес. Редактор зазывает золотопромышленника в свою контору и, осыпая его любезностями, выманивает у него все его новости. Любезность здешних редакторов проистекает, разумеется, не столько из их благовоспитанности и благодушия, сколько из необходимости обязать человека чем-нибудь проговориться. У нас ни о чем подобном не имеют понятия более, чем о грандиозности издания «New-York Herald'а» и «Times'a».

Американские редакторы, а в особенности на западе, обыкновенно начинают свою карьеру типографским наборщиком и, пройдя все ступени типографского поприща, делаются потом как-нибудь обладателями небольшой типографии, потом, чтобы не хлопотать о работе, становятся и собственниками газет, совмещая в своей особе должность редактора, главного сотрудника, наборщика и нередко даже печатника. Все это просто без всяких «леве» и «онеров». Есть здесь редакторы, которые начинали свои карьеры с должности кучеров или привратников, пока спекулятивное направление их ума не натолкнуло их на литературную дорогу, и это здесь никого не удивляет, как удивляло у нас редакторство гг. Артоболевского, и особенно редакторство Юркевича-Литвинова, — мещанина, акробата, а впоследствии редактора и беспосредственного корреспондента. (Где-то он нынче мычет свою буйную и разудалую головушку?) У наших «заатлантических братьев» подобные вещи в порядке вещей и никому не в диковину. Большею частию здешний редактор в одно и то же время и поверенный по делам, и адвокат. Он сам ведет дело в суде и сам поддерживает права своего доверителя и в печати. О «литературной честности» и прочих возвышенных вещах, о которых и у нас, и во всей Европе много распространяются нередко весьма низкие люди, здесь нет и помина. Нет; здесь все гораздо проще, здесь, как в «Войне и мире» гр. Толстого, «все совершается органически». Выгодно издавать такую-то газету, такого-то цвета и направления, ее и издают, — нет — сейчас же ее побоку и берутся за другое. Здесь живут по пословице: «наш Антон не тужит о том: впору кафтан, — носит, нет, — и с плеч его сбросит». Одно, до чего еще заатлантические братья наши не достигли, — это то, что здесь до сих пор считается непозволительным одному и тому же редактору подписывать два органа, идущих по разным направлениям, и хотя наш Петербург мог бы дать в этом урок заатлантическим братьям — но увы, урок этот у заатлантических братьев неприложим, потому что у них там за иные вещи просто прибегают к демократической силе кулака и палки.

Отличительный характер всех газет американского запада, резко бросающийся в глаза всякому иностранцу, есть их чисто личный характер; здесь все — и полемика, и красноречие, и остроты — все направлено против личностей. Хотя и наши русские газеты тоже не лишены склонности заниматься цензурованием поступков и совести своих ближних, но заатлантические братья, кажется, все-таки немножко опередили нас в свободе выражений. У нас еще подчас встречаешь «намеки тонкие на то, чего не ведает никто», и «жизнь обнажающим до дна взором» созерцают события литературные сплетники и фельетонисты; но на западе Америки все `a lа прекрасный «Незнакомец». Ругательный лексикон американских редакторов неистощим, а когда весь английский язык, с прибавкою янкского красноречия, оказывается недостаточным для выражения политической вражды и ненависти, то американцы обогащают его непереводимыми ни на какой язык новыми существительными, прилагательными вроде введенных у нас благодушных слов: «ерунда», «ерундистый», «мерзопакостный» и сим подобных многих других слов новейшей литературной школы. Когда американские писатели начинают ругаться, то вся брань их направляется, по-нашенски, не столько против неприятельских тезисов и положений, сколько против личности редактора противомыслящей газеты. Припоминая, как недавно перекинулись приветствиями гг. Катков и Стасюлевич, мы должны сказать, что их турнир был невинною игрушкою против того, что бывает у наших заатлантических братий. Там прямо оппонент пишет против «паршивой собаки Е. Тайлора, который на той стороне улицы издает свою паскудную двухгрошовую газету». Да не подумает читатель, что выписка эта поэтическая вольность: это верный, подстрочный перевод того, что нам попалось в американской газетке. Приведем и еще один отрывок американского полемического красноречия: один издатель газеты в Калифорнии поссорился с редактором другой газеты; и вот как он описывает его своим читателям: «Мошенник этот — не что иное, как праздношатающийся; его иначе нельзя видеть, как в кабаке, не только во время выборов, но всегда, из года в год. Он играет политикою, как картами, и не задумается перерезать горло обыгравшему его в monte (азартная американская игра). Он стрижет коротко волосы из опасения, чтобы его не оттаскали за чуб. Его мозг помещается у него за ушами, а лицо представляет выжатый кусок мяса, на котором до сих пор еще видны траурные пятны, следы недавней потасовки. Деньги свои он тратит на распутных женщин и кичится тем, что не платит долгов; общественные места занимает только для того, чтобы обкрадывать государство и публику и т. д.» все в этом роде. Иногда, впрочем, американские полемизаторы употребляют и некоторые язвительные тонкости; так, например, один редактор самым вежливым образом просил у другого редактора извинения за вкравшуюся в его газете опечатку, вследствие которой переменился смысл его слов. Извиняющийся писал: «Прошу снисхождения, я ручаюсь вам, что я хотел назвать вас ослом, а не обезьяной» (monkey — обезьяна, donkey — осел).

Значительное число газет на западе издается под редакциею женщин, и опять нельзя сказать, чтобы прекрасный пол отличался от грубого большею воздержанностью и изяществом выражений. Недавно, в горячий период выборов, одна издательница вылила свой гнев на своего противника следующими словами: «Я женщина и не могу оттузить эту гнусную собаку, но у меня есть сын, который заставит его понять мою точку зрения!» Какой оригинальный способ вбивать точку!

Подобного рода любезности в Америке очень часто ведут к очень чувствительным рукоприкладствам. Газеты запада большею частию наполняются различными объявлениями о новых торговых предприятиях, открывающихся отелях вроде следующих: