Чтение онлайн

Помощник, конечно, само собой, однако подошло время и начальству заехать на зимовку да разузнать о положении дел. Ладно Жангали, так ведь они даже общественным скотом не поинтересуются! Что за люди, отчего руководство позволяет себе такую небрежность?! Он так глубоко вздохнул, что в груди все заклокотало и захрипело...

Напоил лошадь. К вечеру раскидал скоту сена. Сегодня он не стал, как вчера, надолго оставлять овец на морозе, а пораньше загнал в кошару.

Ночью, сидя возле ярко пылающей печки, слегка вздремнул. Тем не менее, раз пять-шесть, одевшись, взяв в руки лампу, отправлялся в кошару и обходил дремлющий скот. Под утро две овцы окотились: одна — ягненком, другая — двойней. Очистив новорожденных от последа, подув им в носы, чтобы задышали сами, отнес ягнят вместе с матками в теплый сарай и там запер.

В конце концов Жангали твердо решил, что, если и сегодня никто не приедет, он бросит все и сам помчится в аул, правда, совести на такой шаг не хватило. Если начавший котиться государственный скот останется совсем без присмотра, то погибнет на таком морозе, как будто скошенный джутом. Его личное горе — это беда одного человека, а если падет общественный скот, то пострадает весь совхоз, все его жители. Эта мысль охладила пыл и помогла ему обуздать поднимавшийся гнев.

Человек, выехавший из аула ранним утром, доберется сюда лишь поздним вечером. А если его задержат какие-то дела и он отправится в дорогу после полудня, то должен приехать посреди ночи. Раз так, почему же посланный из аула помощник до сих пор не появился на заимке? Что стряслось, о чем они вообще там думают?!

С восходом солнца, еще раз обойдя кошару и проверив скотину, Жангали вошел в дом. И тут же в ноздри ударил распространившийся по комнате посторонний запах. Он сразу понял, что это. Целый день и всю ночь он беспрерывно топил печь, видимо, тело покойной не выдержало такого тепла в доме.

Эх, бедняжка Дамеш! Ты была почитаемой детьми матерью, любимой супругой, за что же теперь страдает твоя золотая головушка? Разве могла ты представить, что придется столько дней лежать неупокоенной в пустом доме в ожидании родичей, которые даже не знают о твоем безвременном уходе? Искусница Даметкен, ты восхищала аулчан своими дивными песнями, пользовалась всеобщей любовью! И вот теперь никому не нужна... а твое бездыханное тело из-за тепла в доме стало уже попахивать...

Разве мог предвидеть Жангали, что его несравненной Дамеш уготована подобная судьба? И с чего это он с такой горячностью рвался когда-то в пастухи? Остался бы в ауле, скольких трудностей суровой чабанской жизни мог бы избежать, да и любимая жена не подверглась бы нынешнему оскорблению. Сам виноват — приходится теперь мыкаться в одиночестве, и некому даже поведать о своем неизбывном горе.

Эх, бедная Даметкен, за четверть века, проведенные вместе с ним, она ни разу даже не посмотрела на него с укором. Был трактористом — завидная для многих работа, так нет же, все бросил и стал пастухом, Мало того, презрел зимовки в окрестностях аула, потому как душа рвалась на волю и тосковала по щедрой красоте первозданной природы. Вот и выбрал Жангали далекую Ака-лаху, а это, как-никак, целый день пути от усадьбы. Но и на этот раз Дамеш не насупила брови, не стала корить мужа, что поселились в глухомани. Растила детей, старательно их воспитывала, дом содержала в идеальном порядке и чистоте, а мужа, день-деньской пропадающего со скотом на пастбище, всегда встречала щедро накрытым белым дастарханом, горячим вниманием и учтивым почитанием.

Иногда в теплые, солнечные летние вечера или серым прохладным предрассветным утром его драгоценная Дамеш затягивала какую-нибудь чудную песню. А в следующее мгновенье тихонько начатая ею мелодия, переливаясь все громче, взмывала в синеву неба, звенела и парила над неприступной высотой Алтайских гор. Когда Дамеш пела, все вокруг замирало: казалось, даже ветер переставал дуть, стихал шум водопада, умолкали трели птиц. А просторное ущелье Акалаха, словно завороженное ее песней, как-то по-особенному преображалось и расцветало.

Разумом Жангали никак не хотел принять того, что эти дни канули в безвозвратную вечность. Разве может сердце смириться со свершившимся?! В глазах туман... Непроглядная свинцовая мгла, сквозь которую ничего нельзя разглядеть...

Боже мой, что же он теперь будет делать, куда пойдет, кому пожалуется на свое горе?!.

...Ясно, что так долго хранить в теплом доме тело нельзя. Может, правильнее дождаться людей из аула, не разжигая печи? Тогда где же самому устроиться, где разместить гостей, если вдруг кто-то приедет?

Сбив в кучу скот, Жангали загнал овец в кошару и вернулся домой. Да простит его аруах Дамеш! Он выбрал место при входе в дом. Затем завернул тело покойной жены в войлочный ковер, вынес и положил на скамью на веранде.

— Вот так, Дамеш, ты уж не обижайся на меня, — чуть не плача, выдавил он из себя. — У меня нет выхода, иначе я не смогу сохранить твое тело до того, как приедут люди и твои родичи...

Войдя в дом, он ополоснул руки, сел к столу и с шумом выпил несколько кесешек чая. Однако усидеть в тепле не смог, обеспокоенный тем, что оставил Дамеш одну. Снова вышел наружу.

Уже сгустилась непроглядная темень. У порога тихо лежит Актос. Бедняга будто чувствует, что случилась какая-то трагедия, невосполнимая утрата: молчит, не поскуливает привычно, клянча поесть. Заметив хозяина, даже не подошел к нему.

Жангали вернулся в дом и вынес собаке ведерко с объедками со стола. Затем прошел на веранду, зажег лучину.

— Лежишь, Дамеш? Ну лежи... — зашептал он. — Отдохни сегодня здесь. Наверное, завтра кто-нибудь да приедет. Давай подождем еще денек... Еще немного, Дамеш!

Однако, как бы томительно Жангали ни ждал появления сородичей, назавтра никто из аула опять не приехал.

Бледный и злой, он подавил в себе усилием воли все чувства и стал безучастным, как камень. Овцы котились и днем и ночью, нередко принося двойной приплод, так что вскоре число народившихся ягнят достигло почти двух десятков. Всех их вместе с матками он удобно, по отдельности устроил в теплых сараях.

Одна из окотившихся до срока овец, отказавшись от новорожденного, уморила ягненка голодом. В подобных случаях необходимо все время держать малыша на глазах у матки и то и дело прикладывать его к соскам. Но разве сейчас он в состоянии заниматься этим, когда сам находится в безвыходном положении?!

Ночью, включив освещение, Жангали довольно долго просидел на холодной веранде, охраняя тело Дамеш. Шепотом жаловался жене о своей тоске и горе. Вспоминал навсегда ушедшие счастливые дни их сладкой как мед совместной жизни. Даже хихикал, когда на память приходили какие-то давние забавные истории. Но тут же себя одергивал: «Боже милостивый, чему я смеюсь — видно, уже с ума схожу».

«А может, Дамеш вовсе и не умерла? Вдруг все это только сон?»

Ночью окотились еще две овцы, обе принесли по двойне.

Следующий день прошел в беспокойных хлопотах. Правда, в полузабытье Жангали даже не понимал, что делает, чем занят. Во всяком случае, весь день провел на ногах, курсируя между домом и кошарой: задавал скоту корм, ухаживал за ягнятами, топил печь...

Ни минуты отдыха, мелькнула даже мысль пойти во двор да накинуть петлю на шею, чем терпеть такие муки. Разве его жизнь дороже жизни Дамеш?.. Но что тогда будет с детьми? На кого он их оставит? А если погибнет оставшийся бесхозным общественный скот, разве не будут потом поминать его недобрым словом? Такая молва похуже смерти, это ведь клеймо на костях...