Чтение онлайн

Нурекен же пролежал под толщей снега около суток, пока подоспевшие на помощь его не откопали. А разве это просто — провести сутки под снегом; в результате ему ампутировали отмороженную ногу, сделав калекой на всю оставшуюся жизнь, и до самого лета он провалялся на больничной койке.

Выписавшись в начале июня, когда все вокруг уже буйно зеленело, Нургали, худой, как отощавшая за зиму овца, с трудом, припадая на здоровую ногу, дотащился до Ореля, где в то время находилось управление рудника. Целый день впустую он провел возле конторы, карауля попутный транспорт до Кокколя. В конце концов, поскольку так и не появился повод отправить туда машину, сжалившийся начальник выпросил для него в местном колхозе какую-то заезженную клячу.

Если утром отправиться в путь от управления вольфрамового рудника в Ореле, то, проведя ночевку посреди дороги, можно добраться до Кокколя в лучшем случае к вечеру следующего дня. А середина дороги — это просторное ущелье Сейсембай с пышными лугами, расположенное у подножия горы Музтау. Учитывая это обстоятельство, руководство рудника построило в Сей-сембае рубленный из сосны сторожевой домик, чтобы ехавшие в Кокколь и обратно рабочие могли здесь переночевать.

Когда Нургали, взгромоздившись на выданную колхозом клячу, дотащился до этого невзрачного домика в Сейсембае, уже совсем стемнело.

Подъехав ближе, он увидел, что перед входом стоит на привязи лошадь, а внутри сторожки, подметая пол и протирая окна, хлопочет какая-то незнакомая женщина. Не похожа ни на одну из тех, кто живет в Кокколе либо в окрестностях рудника.

Спешившись, он поздоровался с незнакомкой и, задав пару вопросов, выяснил, что женщину зовут Хади-шой, едет она со стороны Жазатыра и направляется в Катон, где живут ее родственники.

В общем, половина той короткой летней ночи прошла в обоюдной беседе. Разговор незаметно переходил от одного к другому, и в итоге Нурекен узнал, что Ха-диша сейчас женщина свободная, вдова, ее муж несколько лет назад погиб под снежной лавиной.

— Я тоже под лавину попал, на волосок от смерти был, — поделился своей бедой и Нургали. — Три месяца в больнице провалялся, вот только сейчас выписался. Но мне еще повезло — большинство из моих товарищей погибли...

Когда Хадиша услышала о случившейся трагедии, то сразу расчувствовалась, ведь и ей пришлось пережить такое же горе, глаза ее наполнились слезами. Нурекен принялся ее успокаивать, ласково погладил по волосам и неожиданно для себя самого проворно притянул женщину и крепко обнял...

Они были одни в самом сердце этой глубокой, сумрачной ночи, посреди вздымающихся громадой гор, заросших густым черным лесом. Только вдвоем... Боже мой, неужели и в этой короткой серой жизни бывают настолько счастливые мгновенья! И почему только Нургали не ощущал никогда раньше такого чарующе радостного волненья, от которого его бедное сердце то замирало, то начинало бешено колотиться, а на глаза наворачивались слезы?!.

Прежде Нурекен даже не знал ни одной строчки какого-нибудь стихотворения, а в эту ночь под наплывом доселе не изведанных чувств вдруг сам стал поэтом. Каких только стихов он не сложил в те волшебные часы, каких только возвышенных слов не посвятил Хадише! Ему хотелось обрести за спиной крылья и птицей воспарить в небеса. Хотелось взять за руку Хадишу и, громко крича от восторга, пуститься бегом в эту лунную ночь. Он мечтал взойти на покрытые вечными снегами гордые алтайские вершины. Он тосковал по ледяной воде строптивой речки Акбулкак, вьющейся по дну узкого ущелья. Ему хотелось, прижав к себе Хадишу, умчаться в неведомую даль...

Что ни говори, а эта незабываемая ночь стала для Нургали особенной. Неповторимая, полная сладкого наслаждения и потрясающих впечатлений, разбередивших самые потаенные уголки его души...

Ближе к полудню следующего дня оба сели на лошадей и, окинув друг друга долгим, пристальным взглядом, тепло попрощались.

— Я теперь в здешних местах, в Катоне останусь. Говорят, половина жизни женщины проходит в ожидании. Вот и я, видимо, буду отныне жить, ожидая вас, — тихо и грустно сказала Хадиша.

— Жди, Хадиша, жди, родная, буду жив — обязательно тебя найду! — как человек порядочный твердо пообещал Нурекен.

В тот миг он и сам искренне верил, что данное им слово крепко как камень, что он и вправду разыщет Хадишу хоть на краю света, если только сердце его не перестанет биться. Но что поделаешь... Когда навстречу добравшемуся до Кокколя Нурекену с шумом и гамом высыпали детишки, когда к нему в объятья бросилась всхлипывающая жена, он обо всем напрочь забыл.

Минутой позже он все-таки вспомнил о своем вчерашнем поступке и ощутил такое раскаяние, что не знал, куда деться от стыда. Даже не выдержал, расплакался и крепко прижал к себе детей. Уж лучше бы он сквозь землю провалился, чем являться с позором к семье, с которой так бесчестно поступил. Ей-богу, лучше провалился бы!

Мучившийся от стыда, Нурекен той же ночью дал себе еще одно обещание. Он поклялся, что отныне не поступится верностью, никогда не поддастся бесовскому искушению и ни разу больше не изменит своей жене. И постарался навсегда забыть происшедшее с ним вчерашней ночью.

Что таить правду, в своей дальнейшей жизни Нурекен твердо придерживался данной себе клятвы. Ни разу больше не допустил он легкомысленных ошибок, нежно заботился о семье, о детях, всех, как и полагается, выучил, поднял на ноги. Сыну помог построить собственный дом, дочь благополучно выдал замуж. И вот теперь вдвоем с байбише они досыта наслаждаются долгожданной радостью, пестуя любимых внучат.

Помимо всего прочего, Нургали мастер на все руки — он и плотник, он и кузнец. Благодаря этому, когда Кок-кольский рудник был закрыт как «неперспективный», Нурекен, подобно другим горнякам, не остался без работы. Руки у него мастеровые, на вес золота, поэтому он сразу устроился в кузницу.

Вся его последующая жизнь и прошла в кузне, где он выполнял всевозможные заказы совхоза и соседних хозяйств: подковывал лошадей, чинил сельский инструментарий, а кроме того, латал женщинам необходимую в доме железную утварь. Из кузницы и ушел с честью на заслуженный отдых.

Словом, всю свою долгую жизнь Нургали честно работал, ни разу не запятнал своей совести, ни разу не уронил чести. Увы, если бы не тот один-единственный случай...

Откуда, интересно, библиотекарю стало все-таки известно об этом событии? Кто ему натрепал? Сам Нурекен, вроде бы, ни одной живой душе ни о чем не рассказывал...

Не-ет, напрасно он считает, что не говорил. Давным-давно, кажется, еще в тот год, когда они вернулись из Кокколя в Мукур, Нурекен, делясь с Лексеем впечатлениями о жизни на руднике, невзначай проболтался и о своей встрече с Хадишой... Или не проболтался? Нет, точно сказал...

Вдвоем, укрывшись от жен в бане, они попивали бражку и задушевно беседовали. Много лет с соседом не виделись, соскучились друг по другу, а поскольку наконец встретились, гулянка, естественно, затянулась надолго. Говорили о многом. Вот, вероятно, и слетела ненароком с языка эта история.

Понятно теперь, откуда ноги растут... Нургали уже не сомневался, от кого Даулетхан прослышал о его позорном поступке.

А если уж в скандальном разглашении тайны и в самом деле повинен Лексей, то ничего хорошего ждать не стоит. Он на этом не остановится, поди, уже донес в красках библиотекарю и историю, случившуюся после того, как Нурекен купил ишака...