Чтение онлайн

«Если кто-то может заняться фермерством, пусть выйдет из коллективного хозяйства и занимается подсобным. Разводит скот и свиней», — предлагал другой.

Да, расценки спускали, но сверху же поступала в хозяйства новенькая, только что с заводского конвейера, сельхозтехника. Не было ограничений ни в горючем, ни в минеральных удобрениях.

Возможно, на фоне всеобщего охаивания колхозного строя у людей возникала эйфория. В радужном свете вдруг представлялось личное материальное благополучие, которого можно достичь исключительно в том случае, если выйдешь из коллективного хозяйства и станешь единоличным собственником в новом, взятом «из-за бугра», значении — фермер. Фермерское движение посчитали панацеей от всех деревенских проблем и бед.

Вспомнилось Василию и одно из затянувшихся допоздна собраний, отчего под потолком висело густое облако самосадного дыма, с покупным табачком к той поре стало туго, колхозники до хрипоты спорили, отпускать ли из хозяйства на вольные хлеба четверых решивших отделиться мужиков. Все четверо, кстати, работящие, хозяйственные, спиртным не балующиеся, корнями из родной деревни, «получили свободу». Теперь никакого принципа «Приказал — делай!» Теперь полная экономическая независимость. Стремясь к ней, колхозы один за другим меняли вывески. Стали называться товариществами. А впереди непременно три буквы: либо ОАО, либо ООО. Получили мужики земельный пай. На четверых вышло девяносто гектаров. Выделили им автомобиль ГАЗ-53 и девяносто голов овец. Да ещё лошадь. Занялись мужики оформлением документов. Оказалось, прежде чем объединиться, надо каждому из четверых оформить индивидуальное крестьянское хозяйство. Второй вариант означал регистрацию малого предприятия, для чего необходимо было разработать свой устав и сделать нужные документы. Но грянула известная либерализация цен, и покупка какой-либо техники стала нереально. В итоге мужики получили дырку от бублика…

Памятна для Василия и ещё одна история. Один из Танюхиных дальних родственников тоже решил стать фермером. Взяв кредит, накупил где-то китайской и корейской водки, появилась она тогда в треугольных и четырёхугольных бутылках после «горбачёвского сухого периода», и привёз в родную деревню. Распродал. На этом фермерство закончилось. Отец его, старик, двоюродный брат покойного Матвея, смеялся в бороду, отзываясь о сыне: «Какой с него к шутам фермер, картошку-то не садит. Весь огород зарос бурьяном. Баба убежала от такого горе-мужика-хозяина…»

Василий вспоминал недавнее время, когда каждый второй колхозник с семьёй имел мотоцикл, каждый пятый — легковой автомобиль. Любой средний механизатор мог обставить квартиру мебелью, одеть жену в зимнее пальто с песцовым воротником и норковую шапку. В сервантах полки прогибались от тяжести хрустальной посуды. Внезапно прилетевший неведомо откуда ветер перестройки сдул материальное благополучие. В декабре 91-го в район пришёл первый поезд милосердия, который выдавал продуктовые наборы престарелым и малоимущим гражданам. При районном комитете социальной поддержки населения появился свой специальный фонд. Его создали для социальной защиты социально незащищённых групп населения, которые по причине инвалидности, многодетности, престарелости не могут в условиях рыночных отношений защитить себя от нищеты. Начали составлять списки наименее защищённых слоёв населения. Хорошо помнится возмущение людей, когда начали раздавать подачки. Особенно ветеранов войны и труда, которые недоумевали, что в магазинах — шаром покати. Объяснением всему стали массовые обвинения коммунистов. Более того, «виноваты большевики и Сталин»! Грязный информационный поток полился со страниц печати, с экранов телевизоров. Что можно сказать? Лишь одно: нищают все, а значит, и страна. Наступали другие времена, другие нравы. Люди отнюдь не становились добрее. Определенную роль в обработке сознания крестьянина сыграла повальная волна очернительства. Коллективные хозяйства напрямую относятся к былой эпохе социализма, у руля которой находились «зловредные коммунисты». Ату их! Ату и колхозы с совхозами! «Вместо колхозов — товарищества», «Только крестьянин накормит» — лозунги на заре демократии. Между тем страна входила в очередные полевые сезоны в условиях внезапного острого недостатка материально-технических ресурсов, посевного материала и техники. Словно кто-то где-то перекрыл краник. Знать бы механизаторам той поры, что на этой самой технике, советского производства, предстоит пахать и сеять еще годы да годы, предстоит вступать с нею в новый век. Под лозунгами приватизации, акционирования и поощрения фермерства не избежали растащиловки многие рентабельные хозяйства. Нажитое за годы коллективного труда добро нередко попадало в руки тех, кто не имел к земле никакого отношения, был чужд ей, более того, внутренне глубоко презирал деревню со всем её навозом…

В середине 90-х годов на плечи тех, кто кормит народ, был взвален непомерный груз рыночных реформ, и вкус которых селянин сполна познал, нередко имея на обеденном столе печёную картошку да квашеную капусту. Такую картину нередко можно было видеть в убогих деревенских избах района. Причина во многом кроется в самих хозяевах, как правило, многодетных, где одним только и богаты, что ребятишками: грязными, оборванными и голодными. По многу месяцев не белено. Стены чёрные от копоти. Дымящиеся из всех щелей печки, промёрзшие углы, потому что толком нечем натопить: нет ни дров, ни угля. Близлежащие заборы и сараюшки давно порублены на жалкое в условиях суровой забайкальской зимы топливо.

В условиях беспредела ценовой политики труженики полей и ферм стали самой низкооплачиваемой категорией работников. А, по сути, крестьянин «живых» денег не видит, обходясь натуроплатой со стороны хозяйства. Но доходы-то хозяйства зависят от того, как и что оно смогло произвести и как продать. Натуроплата — сено, комбикорма, дроблёнка, хлеб с местной деревенской пекарни — стала наибольшим проявлением формы соединения личного заработка и конечного произведенного работником продукта. И всё бы ничего, да слишком низки сегодня закупочные цены на сельхозпродукцию. Тревожно на душе. Шерсть стоит меньше пакли, а молоко уступает минеральной воде. При частной собственности люди сильно разобщены. Нет ни сплочённости, ни уверенности. Психика не выдерживает. Мужик, подавленный безысходностью, ищет успокоение в стакане. На деревне через двор — в любое время суток спирта нальют. Сельские коммерсанты-спиртоторговцы, словно некая «пятая колонна», спаивая своих земляков, обеспечивают деградацию нации. Призывники в армию из сельской местности всё чаще страдают болезнями — от олигофрении до недостаточности веса. Многие физические недостатки в здоровье молодёжи заложены ещё в родителях. Чем питаются сельские женщины, не имеющие ни работы, ни живности во дворе? Во что одеваются? Чем лечатся и как? И всегда ли будущей маме удаётся попасть из отдалённой деревни в райцентр на приём к гинекологу?..

В обиход вошло новое, ранее чуждое советскому строю, понятие безработный. 20-25-летние ребята — тунеядцы-лодыри-иждивенцы — становятся нормой для демократической России. Следствием этому — всплеск преступности. Самый большой процент в ней занимает воровство, бытовое воровство, когда тащат всё подряд… И что плохо лежит, и что лежит под замком, который сбить или взломать не представляет для будущих уркаганов особого труда.

— Безработных становится всё больше, — отвечал как-то Василий одному из пассажиров, вышедшему на перрон купить зелени, на вопрос: как тут жизнь? Пассажир уже в годах, но не фронтовик. По годам не вышел. По его словам, труженик тыла. Точил мальчишкой снарядные гильзы на одном из Уральских оборонных заводов. — Колхоз, где я работал механизатором, развалился. На железной дороге, где пристраиваются селяне из близлежащих деревень, частые сокращения идут. И к городу люди не пристали, как говорится, и от грядок огородных поотвыкли. Воруют, сдают на цветной металл, что под руку попадется. Не осталось ни меди, ни алюминия. На ферме доярки не оставляют подойников. Так и носят их туда-сюда. На дойку — с дойки… Так что, как говорится, советская власть не давала пропасть. А теперь что творится?

— Да, дела. У нас на западе тоже бардака хватает. Еду вот погостить на Дальний Восток к дочке. Погляжу, как там живут, хотя дочка пишет, что предприятия съедает приватизация. Наживаются ловкачи и прохиндеи. Работягам достаётся кукиш без масла. Так что хорошего везде мало. На железной дороге, видно, тоже нелады. С опозданием, видишь, едем. Почти на полтора часа. Часто поезда опаздывают-то?

— Часто. Особенно летом. А раньше, помните, часы проверяли по гудку паровоза. В 45-м такую массу войск перебросили с запада на восток к началу войны с Японией. И ни одного сбоя на железной дороге!

— Как же? Конечно, помню! Что и говорить, — согласился пассажир. — Остаётся только вспоминать.

Из динамика раздался голос дежурного по вокзалу, что до отправления поезда осталось пять минут.

— Ну, спасибо, отец, за зелень. Удачи вам!

— Вам тоже счастливо доехать, — Василий снял кепку и махнул пассажиру, как старому доброму знакомому.

«Хорошие и приветливые люди живут в Забайкалье!», — подумал тот, помахав рукой из открытого тамбура, когда поезд тронулся, в ответ фронтовику, который продавал лук, огурцы и варёный картофель за фанерным ящиком на перроне…

Наблюдая печальную судьбу — развал — колхозов и совхозов, Василий полагал, что на железной дороге, ситуация стабильней и надёжней. Не зря многие мужики уходили из сельского хозяйства на «железку». Она выгодно отличалась гарантированным заработком и положенным каждый год отпуском. Но аховое положение в стране отразилось и на стальной магистрали. Недавно один знакомый с разъезда жаловался на то, что закрыли железнодорожную кассу и отменили остановки местного пассажирского поезда Чита-Тында. А ведь дело даже не в кассе как таковой. Для жителей маленького разъезда она вроде окна в большой мир, пуповина, связывающая со страной, дающая ощущение нужности и востребованности. Посёлок рядом с разъездом медленно умирает, как и многие деревни, оказавшиеся лишними для «великой» России.

Некоторые вещи нельзя измерить рентабельностью и прибылью. Если все взаимоотношения людей будут построены на рентабельности и прибыли, то общество само себя погубит. Ну, нет же никакой прибыли в том, чтобы перевести бабушку через дорогу, ведь так?

Главный враг нашего времени — это безнравственное, безграмотное и лишённое души состояние нашего общества.

Вся наша страна будто поражена осколком от бомбы, взорванной демократами-реформаторами в начале 90-х. Да и сама страна разлетелась на осколки — удельные княжества в виде самостоятельных республик, «наглотавшихся» суверенитета…