Чтение онлайн

С того самого дня, когда Саша сообщил ей о своем разговоре с приезжим боссом, Людка жила в странном, суматошном возбуждении. Все эти прежние, казалось, давно забытые и дурацкие девчоночьи мечты, мысли, картины всколыхнулись в ней — Франция, французы, французский язык… Ну да, она мечтала об этом когда-то давно, еще до беременности (а забеременела она на четвертом курсе и еле-еле дотянула учебу), мечтала, как все это будет прекрасно, как они приедут в один прекрасный день в Москву, эти странные, прекрасные, не наши люди, — увидят первую страну социализма, и город, и людей, а первой — ее, Людку, потом и все остальное они увидят (и полюбят) через нее (само собой разумелось, что ее они просто не смогут не полюбить). Логическое развитие и последствия этой неизбежной любви Людка перестала рисовать себе в мыслях только тогда, когда начался ее бурный роман с поэтом, однако все остальное — и их восторг, и ее замечательная, высокопатриотическая роль в этом первом путешествии гостей из страны империализма по нашей свободной земле — эти картины она лелеяла в воображении очень долго, пока они не заглохли в Озерковских аллеях, не развеялись в осенней дрожи осин, не стали вовсе уж нереальными среди здешних идиллических лугов и проселков, и вдруг — на тебе, вот, все снова, и так вдруг, и теперь! — Сашка, умница, какой он все же родной, какой настоящий, не забыл, впрочем, она ведь и раньше знала, так что этот реверанс шел как привычная заставка ко всем невероятным и красочным картинам путешествия, которого непременной участницей была она, Людка, уже повзрослевшая с инязовских времен, но совсем еще молодая, чуть погрустневшая и такая милая, такая интеллигентная, все понимающая женщина, «ля бель энтерпрет рюс…».

В сентябре Людка уехала в Москву встречать свою первую группу. Валечка и Зина наперебой ее уговаривали, чтоб она не волновалась, потому что они заберут Варьку из сада, раз у Саши сегодня партийно-комсомольское собрание, и чтоб она вообще не думала ни о чем — они присмотрят, — а лучше настроилась на предстоящую встречу, чтобы не опозориться. Зато потом, когда вернется, все-все им подробно расскажет, какие они, французы, и что же это такое все-таки — настоящая «дольчевита», что в переводе на русский язык с итальянского означает «сладкая жизнь», которая постоянно проходит где-то там за рубежом, несмотря на все трагические происшествия из телевизионной программы «Время».

Генерал смотрел вниз, в конференц-зал, отчетливо различая дальнозорким стариковским взглядом отдельные группы и даже лица. Вот она, молодая поросль, которая — и так далее, то самое поколение молодых, грамотных специалистов, пропагандистов бессмертного имени, которые должны нести, ежедневно доводить до сознания и пропагандировать в массах все то святое, что — однако пропагандируют ли, доводят ли должным образом, вот в чем вопрос? Отзвуки и всплески внешней жизни, которые изредка прорывались в глухой кокон его стариковского сознания, говорили о том, что не вполне, что недостаточно, не всей душой и не очень, именно потому собравшийся здесь сегодня передовой отряд, главный помощник и верный, надежный резерв, должен был всеми силами, этого ждал от них весь народ. И вот он, старый и уже слабеющий человек, мог дать им очень много из своего личного опыта бойца, мог на живых конкретных примерах напомнить, что они… Что? Он стряхнул наплывающую сонливость, бодро и остро поглядел в зал. Вот, например, хорошее открытое лицо настоящего русского парня, где-то весьма знакомое… Тревожное ощущение, что он должен вспомнить что-то такое, смутно связанное с этим лицом, стало раздражать генерала — он напрягался, мучился, осторожно блуждая по зыбкому краю памяти Нет, где же их всех упомнить ему одному — так о чем же я?.. Генерал отвел взгляд от парня и остановился на девушке в третьем ряду — это было строгое, красивое, интеллигентное лицо, каких много в русских селеньях и которое войдет в горящую избу, на скаку, на всем скаку, шашки наголо…

— Кто это у нас? — спросил генерал, наклонившись к соседу в президиуме и кивком указав на Зину. — Третий слева молодой кадр?

— Великанова, — ответил комсорг, старший сержант милиции, активист-общественник и выпускник ВЮЗИ. — Комсомолка, активистка, выпускница университета, экскурсовод, растущий молодой научный кадр и…

Сержант с трудом удержался, чтоб не прибавить нечто лихое и вполне казарменное, потому что он только на прошлой неделе видел, как эта халда выползала в пять утра с Колькой из Сторожки Лесника, музейного объекта Первой степени охраны — научной работой там ночью занимались активисты ебучие, хотел их сразу прижать, акт составить, и — пиздец котенку, а потом перерешил, потому что никакого с этого не будет навару, одна свара у себя в части, да еще начнут прижимать дисциплину, так что уж лучше Кольку при случае поставить на место одного и девку приструнить самому, а так, пускай, — они, что ли, одни, всякое дыхание любит пихание, хорошо хоть со своей милицией дело имеют, моя милиция меня и ебёт, сказал поэт, так и мужские кадры здесь легче сохраняются, развлечений тут мало, Москва манит под боком, а в милиции у нас, слава Богу, какая-никакая, а молодежь, никаких тебе кусков и ветеранов сцены, один только усатый старшой сидит в стакане у дворца для внешнего впечатления, как бы соратник Вождя и ровесник революции.

«Да, да, да, — думал генерал, — такие вот, как она… Они сумеют донести в чистоте знамя, и там, на переднем рубеже, на самом подходе, когда последняя стадия империализма, когда красные отряды ведут свою схватку с эмпириокритицизмом…»

— Теперь, может быть, вы два слова, Спиридон Фаде-ич? — почтительно спросил председатель, и сержант, ах, умная голова, помог старику подняться со стула, а дальше уж он сам, бодро, бодро, петушком, подбежал к трибуне и сказал дрожащим голосом, изображая былой оптимизм:

— Как сейчас, помню, в тысяча девятьсот двадцать первом году…

«Почему «как сейчас»? — лениво думал Саша. — Что это значит — «как сейчас», если он ничегошеньки, ну вовсе ничего не помнит, хотя что-то вдруг всплывает, что он прочел лет двадцать тому назад в газете, но, конечно, все-все перепутал… И почему взрослые люди должны сидеть часами (тысячи, миллионы часов — по всей стране) и слушать этот бессвязный набор существительных типа «направленность», «устремигельностъ», «преданность», «беззаветность», а также глаголов типа — «заострить», «укрепить», «устремлять», «наращивать» да еще дюжину модных наречий типа «по большому счету», «изо дня в день», «где-то» (не места, а образа действия), «окончательно и бесповоротно», «с огоньком и задором», “всерьез и надолго”». Сашино изумление уже несколько поистерлось, устало от частых собраний, но еще свежа была в памяти та юная, острая обида, которую он испытал, слушая в свой самый первый день учебы вступительную речь ректора литинститута — совершенно тот же, бессвязный, бессмысленный профсоюзно-управдомский набор штампов, который они еще мальчишками достаточно небрежно пропускали мимо ушей в фабричном клубе яхромской мануфактуры, лузгая семечки в первом ряду в ожидании фильма.

Генерал увидел Сашино лицо и запнулся, вдруг ему показалось, что он готов вспомнить нечто очень важное, каким-то образом связанное и с этим вот молодым человеком, и с молодым поколением вообще, точнее, с его стариковским долгом перед этим вот поколением, которое не застало уже ни угар нэпа, ни рубку коллективизации, ни голод индустриализации, ни славные классовые бои тысяча девятьсот семнадцатого дробь сорок седьмого года, когда они, все еще достаточно юные, настоящая хамса, нет, как же это — комса… да, что это он хотел припомнить?

Генерал помолчал еще с минуту и сказал растерянно:

— Да как сейчас помню…

И находчивый сержант бурно захлопал в президиуме, встал и подошел, чтобы увести на место всеми уважаемого директора, забрать дорогое (а также дорогооплачиваемое) и, в сущности, вполне безвредное тело — конечно, поживи с ихнее, поборись с врагами со всех сторон, с отзовистами наизнанку внутри — снаружи, не так ослабеешь…

Были и еще речи, многие похитрей, поопытней, а все же цели этого говорения были для Саши, да и для сержанта в президиуме, вполне прозрачные — то лизнуть лишний раз генерала в жопу, то прижать врага, то выцыганить лишний библиотечный день или выпросить пособие, припугнув местком жалобой, а то и просто — это даже чаще всего — показать себя, напомнить о себе, что я есть, существую, — так сказать, проявить активность, которую можно будет потом помянуть при случае (у каждого был такой случай припасен про запас).

Когда все это кончилось, Саша ушел не спеша один через парк, стряхивая с себя по дороге усталость и как бы грязь бесконечного говорения, словно прикасаясь на ходу к здоровой реальности дерев, осенних запахов, сырого темного неба. Он вдруг со страхом подумал, что и он будет когда-нибудь вот такой же старый, хитрый и говорливый, неужели будет, неужели такой же, нет, лучше уж умереть… Потом он подумал, что их веселое и безответственное говорение в литинститутскую пору, вся эта околоострогинская активность, вся их борьба (борьбой, борьбе, борьбу, о борьбе) за наших против не наших, угрозы прижать кого-то к ногтю, сбросить с корабля, показать кузькину мать — это была все та же нескончаемая рубка, все та же, хоть и в новой одежде, лихая комса, ком си ком са, как говорит Людка, где она сейчас, вертихвостка?

Людка встречала своих французов в аэропорту и все волновалась — какие они, да как она справится, да как она понравится им. Она добрый час толклась перед стеклянною стенкой в Шереметьеве — это была стенка между тем миром и нашим, это и была нерушимая граница (Саше привозили на положительный отзыв такой сборник стихов «Граница на замке», и Саша читал Людке оттуда про то, как Вождь приходит во сне к солдатам, — она так и не поняла, зачем он ей читал — нравится ему или нет). За стенкой были паспортный контроль и таможня, но это для них, им только подождать, а для нас граница была на замке (может, там про это были стихи — Людка не могла вспомнить)… Наконец французы ее стали просачиваться помаленьку, и Людку вместе с нашим представителем даже пустили раз за стенку, чтобы помочь разобраться таможенникам. И вот они уже здесь, на нашей стороне, все тридцать человек, мужчины, и женщины, и старухи — женщины все очень страшные, да и одеты не приведи Господь, а мужчины разные, есть вполне ничего, много очкастых, и вид у них бледный, заморенный, мало дышат воздухом, или воздух там плохой, или слишком часто моются — все сели в автобус, и наш представитель (приятный такой дядька, из военных, кажется, все прижимал ее к стенке в автобусе) представил ее группе. Тут только она заговорила по-французски, так, мол, и сяк, меня зовут Людмила, мне двадцать семь и так далее — они, кажется, все поняли, но были очень усталые, никакой реакции, так что она повезла их сразу в отель, где нужно было еще всех расселить как следует, но оказалось, что не для всех, кто хочет один, есть номер на одного, вернее, совсем нет, а кто хочет по двое, тоже не все могут, потому что тур этот дешевый, а по трое да по четверо не больно-то они хотели, и поскольку еще все были усталые, то они стали очень нервничать, и некоторые имели к Людке претензии по этому поводу и говорили что-то по-своему быстро-быстро и не литературно, может, на каком-нибудь диалекте, так что Людка не могла понять, и, кажется еще, что не совсем вежливо, Людка даже разобрала одно слово — «мерд», было такое ругательство, вроде как наше «говно», которое Ася Яковлевна на уроке им сообщила однажды в веселую минуту вполне конфиденциально, не для пользования, а здесь все пользовались направо и налево. В общем, когда последний турист наконец угомонился и забрал ключ от номера, Людка, совершенно измученная, еле добрела до своей комнаты и упала на койку. Наверно, она была слишком измученная, чтобы уснуть сразу, а через четверть часа явилась ее соседка по номеру, переводчица немецкой группы, которая была сильно поддатая, и, узнав, что Людка новенькая, она захотела ей на многое кое-что открыть глаза, однако все, что она стала рассказывать, была чистая фантастика и совсем малопонятно, может, потому, что она была здорово навеселе, а может, и потому, что Людка не знала всех этих людей, про которых она рассказывала и которые почему-то все жили друг с другом, как ненормальные, — в рабочее время и в свободных номерах гостиницы. Людка могла для примера вспомнить только представителя, который все поджимал ее в автобусе перед встречей туристов, и переводчица его опознала и сказала, что он «оттуда» и что он каждую так норовит прищучить, но вообще-то он еще ничего. Потом она стала жаловаться Людке, что ей выпал ужасный день, потому что две проститутки утащили у ее немца в номере бумажник, теперь ищи-свищи, а потом, когда группа собрала ему три сотни на мелкие расходы, он сдуру пошел в бар, а деньги в новом бумажнике, конечно, сунул в задний карман брюк, они все так делают — ну, конечно, фарца у него тут же в баре деньги и вытянула из кармана, что теперь будет, что будет… Людка совсем одурела от всех этих рассказов и даже спросила, это что, было все в Бонне или где, а переводчица стала смеяться и сказала, что, конечно же, здесь, дурочка, ты что же, не видела, сколько здесь фарцы в гостинице и сколько блядей, ходят себе как дома — зеленая улица, попробуй порядочная девушка в отель войти, или переводчица попробуй завести, так сразу… Людка прикрыла глаза и делала вид, будто слушает, но скоро уже начала дремать понемногу, но потом ей вдруг послышался какой-то странный звук, как будто плачет кто-то. Она открыла глаза и увидела, что действительно — переводчица плачет, и краска у нее течет по лицу. Она сказала Людке, что нервы стали совсем никуда, а этот тип, оттуда, все они пристают к тебе со своими отчетами, ты что, еще не была? — погоди, будешь, а чуток поработаешь, тоже нервы будут, как у меня, десять раз в день то смеешься, то плачешь… Людка хотела успокоить переводчицу, но та вдруг сама успокоилась и сказала, что она сейчас наведет марафет и еще что Курт хотел к ней заглянуть на полчаса, так что, может, Людка сходила бы на это время в ночной бар — она ведь, похоже, еще ничего здесь хорошего не видела, а там уже, наверно, и французы ее сидят, ну, нет так нет, можно с немцем ее познакомить, у Курта есть друг, он, наверно, и по-английски говорить может, они, западные, все могут. Людка удивилась, хотела спросить, зачем ей по-английски, если она не знает английского, но переводчица ушла в ванную, а когда она из ванной вернулась, то Людка уже спала, очень крепко, и, наверно, она так крепко спала, что разбудить ее не было никакой возможности, так что она и не узнала, приходил ли Курт, потому что когда она проснулась утром, то переводчицы в номере уже не было, а ей надо было срочно бежать на завтрак.

Когда-то, в прежние годы, идя по лесу, Саша представлял себе, что он охотник на тропе, человек с ружьем, истребитель дичи и повелитель жизни. С годами ощущение это ушло куда-то (то ли дичи в лесу было все меньше, то ли пружинистый шаг охотника уже не давался ему). Он теперь все чаще замирал в полной неподвижности, в глухом уголке леса, и мало-помалу начинал слышать его тайные шорохи, голоса птиц и шелест насекомых, едва заметное колебание ветвей и травы. В Книжной лавке писателей он купил однажды брошюрку по экологии, где говорилось о равновесии в природе и великой взаимосвязи всего живого на земле. Человек был сродни этому лесному шороху, он был частью живого кругооборота веществ, и в его восторге перед совершенством окружающей природы не было ничего удивительного, потому что это была та питательная среда, в которой зародился генетически наш тип, — что же еще тогда любить человеку, и отчего эту любовь к своему естественному окружению можно ставить человеку (в данном случае поэту) в особую заслугу (и уж тем более чрезмерно ожидать за эту столь естественную любовь каких-либо наград и привилегий)?..