Чтение онлайн

– Ну вот, – сказал Хелен, – теперь уже лучше, правда?

Я закрыла глаза и стала молиться Богу, чтобы он меня забрал. Я не понимала, что такого ужасного я сделала, чтобы заслужить подобное наказание, и я хотела к маме, но не к моей маме и уж точно не к папе. Наверное, мне хотелось, чтобы кто-то обнимал меня, любил, говорил, что все будет хорошо.

Но… Понимаешь, если бы да кабы…

Ты, наверное, считаешь, что я глупая тварь, потому что почти все время видела меня под кайфом, но это не так. Я сразу же поняла, в чем моя оплошность. Конечно же я знала, чего от меня ждут, еще до приезда в больницу, но не представляла, какую цену придется заплатить за перемены. Теперь мне все стало ясно. Яснее не бывает.

Быть хорошей. Вести себя тихо. Делать то, что говорят. Отвечать на прямые вопросы, не говорить, что не знаешь, никогда не говорить, что отец тебя обижает. Не говорить им, что мать знает, что с тобой происходит, но ей все равно. И никогда не просить прощения. Это хуже всего.

Я попала в больницу сломленной. Но сумела собрать осколки, которые остались от меня, и крепко зажать их в кулаке. Я кивала, улыбалась, глотала все лекарства, которые мне давали, и спрашивала, когда приедет мама. Я не завела подруг, потому что остальные девочки были «плохими» и неполноценными. Мама бы не одобрила. Разве я могу дружить с девочкой, которая резала себе запястья или сожгла на костре свою собаку?

Я ни с кем не общалась. Была тихой. Улыбалась.

Время там текло как-то странно. Я помню, что листья стали разноцветными и посыпались на землю, но это был единственный признак перемен. Однажды, после очередной шоковой терапии, я сидела в «игровой комнате» – думаю, ее называли так из-за шахматных досок на столах – в инвалидной коляске и смотрела в окно. Мои руки начинали дрожать, и я старалась скрыть это от всех.

– Дороти Джин?

Никогда еще голос моей матери не звучал так ласково. Я медленно повернулась и подняла голову, чтобы увидеть ее.

Кажется, она похудела, а волосы были уложены с такой тщательностью, что напоминали шлем. На ней была длинная клетчатая юбка, строгий джемпер с круглым воротником и очки в темной роговой оправе. Обеими руками она сжимала ремешок сумки. В этот раз руки у нее были в перчатках.

– Мамочка, – сказала я, изо всех сил стараясь не заплакать.

– Как ты?

– Лучше. Клянусь. Можно мне теперь домой? Я буду хорошей.

– Врачи говорят, что можно. Надеюсь, они не ошибаются. Я не могу поверить, что ты больна так же, как все эти люди, которые здесь лечатся. – Она оглянулась и нахмурилась.

Вот почему мать надела перчатки – боялась подхватить безумие. Мне следовало радоваться, что она рискует прикасаться ко мне, дышать одним воздухом со мной. И я пыталась радоваться. Действительно радовалась. Я вежливо попрощалась с доктором, пожала руку Хелен и попыталась улыбнуться, когда та сказала матери, что была рада со мной познакомиться. Потом я пошла вслед за матерью в ее большой синий «крайслер» и скользнула на кожаное сиденье. Мать тут же закурила, а когда стала отъезжать, пепел посыпался прямо на пол. Так я поняла, что она расстроена. Вообще-то моя мать не терпела грязи.

Подъехав к дому, я словно увидела его впервые. Таким, каким он был на самом деле. Одноэтажное строение, имитация сельского дома на ранчо – флюгер в виде лошадиной головы, двери гаража, похожие на вход в амбар, и резные узоры вокруг окон. Перед домом металлическая фигурка жокея с черным лицом, а в руках у него плакат: «Добро пожаловать».

Все это было ложью, которая бесстыдно торчала из этого параллельного мира. Но стоит заметить ее, и ты уже изменился. Не видеть ложь теперь невозможно.

Мама не позволила мне выйти из машины на подъездной дорожке. Только не на открытом месте, где меня могут увидеть соседи.

– Сиди тут, – прошипела она, захлопывая дверцу, и открыла ворота гаража.

Когда мы заехали внутрь, я вышла. Потом из полутьмы гаража попала в нашу ярко освещенную, просторную гостиную, оформленную в футуристическом стиле. Потолок в ней был высоким, и на нем были нарисованы крошечные разноцветные скалы. Громадные окна выходили на бассейн на заднем дворе, в полинезийском стиле. Камин в стене устроен из больших белых камней. Мебель изящная, будто посеребренная.

Отец стоял у камина, одетый в неизменный костюм а-ля Фрэнк Синатра – в одной руке бокал с мартини, в другой сигарета «Кэмел». Настоящие американские сигареты – такие курил Джон Уэйн – герой вестернов. Он смотрел на меня сквозь свои очки в черепаховой оправе.

– Значит, ты вернулась.

– Врачи говорят, она в порядке, Уинстон.

– Правда?

Мне следовало сказать этому ублюдку, чтобы он заткнулся, но я молчала, увядая словно цветок под его жестким взглядом. Я знала, какую цену придется заплатить за скандал. И кому принадлежит власть в этом доме. Не мне.

– Господи, она плачет.

Я даже не осознавала этого, пока он не сказал. Но не издала ни звука.

Теперь я знала, что от меня требуется.

После возвращения из психушки я превратилась в неприкасаемую. Я сделала то, что считалось немыслимым – закатила сцену, расстроила родителей, – и после этого меня стали считать чем-то вроде опасного животного, которому позволено жить по соседству на прочной цепи.

Сегодня в таких шоу, как у тебя и доктора Фила, советуют рассказывать о своих душевных ранах и том грузе, который ты несешь. В мое время все было наоборот. О некоторых вещах никогда не говорили вслух, и мой нервный срыв случился именно по этой причине. В редких случаях, когда мать в разговорах случайно касалась моего пребывания в больнице – она вообще-то старалась избегать этой темы, – то называла это время каникулами. Мать посмотрела мне в глаза и произнесла слово «больница» один-единственный раз – в день моего возвращения.

Я помню, что в тот вечер накрывала на стол, пытаясь ничем не огорчить родителей. Я медленно повернулась к матери, которая на кухне что-то готовила в глубокой сковородке. Кажется, это был цыпленок по-королевски. Ее волосы, по-прежнему каштановые – думаю, крашеные – были уложены аккуратными локонами; такая прическа вряд ли украсила бы любую женщину. Ее лицо нельзя было назвать красивым – немного мужское, с высоким лбом и резкими скулами. Она носила очки «кошачий глаз» в черной роговой оправе. В ней не было ни капли нежности.

– Мама? – тихо сказала я и подошла к ней.

Она подняла голову и посмотрела мне в глаза.

– Есть такая поговорка, Дороти Джин: свои беды превращай в победы.

– Но он…

– Хватит, – оборвала меня она. – Я больше не желаю об этом слышать. Ты должна забыть. Забудь обо всем, и совсем скоро ты снова научишься улыбаться. Как я. – Ее глаза за линзами очков широко раскрылись. Взгляд стал просительным. – Пожалуйста, Дороти. Твой отец этого не перенесет.