Чтение онлайн

Мой вопрос обидел его, и я ненавидела себя за это. Только потом, когда мы оказались в объятиях друг друга, он показал мне, что такое любовь, страсть и секс, я рассказала ему все – все отвратительные подробности моей уродливой жизни. Он обнимал меня, когда я плакала, и говорил, что не позволит никому меня обидеть. Целовал крошечные созвездия шрамов на моей груди и руках. Он понял.

Несколько месяцев мы молчали и скрывали наши отношения… пока я не поняла, что беременна. Но об этом знала только я.

Почему-то считается, что в те годы старшеклассницы не беременели, но это неправда. Такое в этом мире случалось всегда. И подростковый секс существовал во все времена. Все дело в том, что тогда такие, как я, просто исчезали. Оставались лишь намеки и слухи. Девочки однажды просто уезжали – навестить престарелую тетушку или больную кузину, – а затем возвращались, обычно похудевшие и притихшие.

Я любила Рафа – без того умопомрачения, которое испытала при первой встрече, но глубоко и сильно, всем своим существом. Я еще не знала, что любовь – хрупкая вещь и что будущее может измениться в мгновение ока. Однажды, в конце мая, отец пришел вечером домой и с улыбкой – что было для него редкостью – сообщил нам с матерью, что он получил повышение и мы переезжаем в Сиэтл. Он показал нам фотографию дома, который уже купил, и поцеловал мать в щеку. Она была ошеломлена не меньше меня.

Все изменилось в одну секунду.

– Первого июля, – сказал отец. – В этот день мы уезжаем.

Я должна все немедленно рассказать Рафу. Времени переживать или что-то обсуждать не было. Мое будущее – если Раф его не изменит – связано с местом, которое называется холм Святой Анны в Сиэтле.

Рассказывая ему, я испытывала не только страх, но и радостное волнение. А может, это была гордость. Мы это сделали, зачали дитя своей любви. Разве не для этого я жила?

В тот вечер, когда я ему наконец призналась, он крепко обнял меня. Нам было семнадцать и восемнадцать – совсем еще дети. Ему оставалось меньше месяца до окончания школы, а мне больше года. Мы лежали в «нашем» месте, в убежище, которое устроили себе в апельсиновой роще старика Креске. Здесь у нас был старый спальник и подушка. Уходя, мы складывали постель в мешок для мусора и прятали среди живой изгороди. А когда заканчивались уроки, мы неслись сюда, расстилали спальный мешок и забирались в него. Лежали на спинах, обняв друг друга, и смотрели в небо. Воздух был пропитан запахом созревающих апельсинов, плодородной почвы и нагретой солнечными лучами пыли.

– Ребенок, – сказал Раф задумчиво, и я вдруг представила тебя: десять пальчиков на руках, десять на ногах, темные волосики. На мгновение передо мной мелькнула жизнь, о которой я мечтала: жизнь втроем. Но Раф молчал, и в мою душу закрались сомнения. Неужели он мог желать меня такую – ущербную?

– Можно уехать, – сказала я, нарушая молчание. – Туда, куда уезжают в таких случаях девчонки. А когда я вернусь…

– Нет! Это наш ребенок, – яростно запротестовал он. – Мы семья.

Я никого так не любила, как его тогда.

В тот пропитанный запахом апельсинов вечер мы разработали план. Я понимала, что не могу признаться родителям. Будь у них возможность запереть меня и избавиться от ребенка, они бы это сделали. А я не задумываясь бросила бы школу. Тяги к учению у меня не было, и я даже еще не начала осознавать, насколько велик мир и какой долгой может быть жизнь. Дитя своего времени, я хотела быть лишь женой и матерью.

Мы уедем после того, как Раф закончит школу. У него никого нет. Его мать умерла во время родов, а в Южную Калифорнию он приехал с дядей после того, как отец бросил семью. Они были сезонными рабочими. Раф хотел для себя другой судьбы. Мы были наивными и думали, что сможем найти ее вместе.

В день, на который мы назначили свой побег, я ужасно нервничала. За ужином не могла выдавить из себя ни слова. Меньше всего на свете мне хотелось десерта – я не могла проглотить ни кусочка маминого пирога.

– Что это с ней? – спросил отец, хмуро глядя на меня сквозь сизый дым сигареты.

– Домашнее задание, – буркнула я и вскочила, не дожидаясь дальнейших вопросов.

Пока я мыла и вытирала посуду, отец курил сигарету, между затяжками откусывая пирог, а мать занялась вышивкой с каким-то сентиментальным изречением. Я не слышала, чтобы они разговаривали друг с другом, но в этом не было ничего необычного. Кроме того, мое сердце стучало так громко, что я все равно не услышала бы их голоса.

Убедившись, что все сделано как надо, в точном соответствии с отцовскими требованиями, я повесила клетчатое льняное полотенце на металлическую ручку плиты. К этому времени родители переместились в гостиную. Каждый сел на свое любимое место – отец в мягкое кресло с невысокой спинкой, обитое оливково-зеленой мягкой тканью с бахромой внизу, а мать на край кремового дивана. За их спинами темные шторы с абстрактным узором оливкового, белого и красного цвета обрамляли окно, из которого был виден соседний дом.

– Мне сегодня много задали в школе, – сказала я, застыв на пороге гостиной, словно кающийся грешник – пальцы сцеплены, плечи опущены. Я изо всех сил старалась не дать отцу ни малейшего повода для раздражения.

– Тогда иди, – ответил он, прикуривая сигарету от предыдущей.

Я выскочила из комнаты. Закрыла дверь своей спальни и принялась ходить из угла в угол. Ждала, пока они выключат свет. Собранный чемодан лежал под кроватью.

Каждая секунда казалась мне часом. Сквозь тонкие стены я слышала голос Дэнни Томаса, который что-то пел в телевизоре, а из-под двери тянуло дымом отцовских сигарет.

Без десяти десять я услышала, как родители выключили телевизор и заперли дом. Потом выждала еще двадцать минут – достаточно, чтобы мать нанесла на лицо ночной крем, собрала волосы и надела на них сеточку.

Замирая от страха, я разложила на кровати подушки и плюшевых зверей, накрыла их одеялом, потом оделась в темноте. В июне в Южной Калифорнии, куда мы собрались отправиться, ночи бывают холодными. Я надела клетчатую юбку и черный пуловер, распустила волосы, стянула их на затылке в хвост и открыла дверь своей комнаты.