Чтение онлайн

Итак, Церковь учит, что каждого из нас ожидает вечная жизнь.

Во всех делах твоих помни о конце твоем, и вовек не согрешишь (Сир. 7, 39).

Многие из святых отцов полагали, что памятование о собственной смерти есть основа делания всех добродетелей, их начало: «Первая мысль, которая по Божию человеколюбию западает в человека и руководствует душу к жизни, есть западающая в сердце мысль об исходе сего естества. За сим помыслом естественно следует презрение к миру; и этим начинается в человеке всякое доброе движение, ведущее его к жизни» (прп. Исаак Сирин, слово 86). «Нам надо поминутно чаять смерти и поминутно готовиться к ней, а не годами отдалять ее от себя. Вставая, говорите: “Это последний мой день, другого не видать мне”. Ложась спать, опять говорите: “Лягу и не встану, не видать мне света Божия”. Так и всякий день. И не будете ужасаться смерти» (святой Феофан Затворник. Письма, т. 2, № 251). В этом памятовании святые отцы видели животворное начало, хоть и не лишенное естественной боязни, но и не имеющее в себе леденящего душу страха, исполняющего при приближении смерти безбожников и сластолюбцев, о которых говорит Писание: Смерть грешников люта (Пс. 33, 22), «Боязнь смерти есть свойство человеческого естества…, а трепет от памяти смертной есть признак нераскаянных согрешений…» (прп. Иоанн Лествичник, слово б). Для человека, ищущего спасения, «страх смерти – спасительный страх… Надежда на Господа Спасителя, не уничтожая страха смерти, уничтожает убийственную его болезненность, растворяя отрезвляющее его действие на душу преданностью в волю Божью» (святой Феофан Затворник. Письма, т. 3, № 386).

Стяжание памяти смертной ставится святыми отцами в один ряд с приобретением иных величайших добродетелей: бесстрастия, смирения, дара рассуждения, молитвы; немалыми трудами утверждается она в человеке. Святой Игнатий Брянчанинов писал: «Хочешь ли помнить смерть? Сохраняй строгую умеренность в пище, одежде и во всех домашних принадлежностях; наблюдай, чтоб предметы нужды не переходили в предметы роскоши, поучайся в Законе Божием день и ночь или по возможности часто – и вспомнится тебе смерть. Воспоминание о ней соединится с потоками слез, с раскаянием во грехах, с намерением исправления, с усердными и многими молитвами» («Размышление о смерти»; «Аскетические опыты», т.1). Кстати, сам святой Игнатий в высшей степени обладал благодатным даром смертной памяти. В Житии этого святителя рассказывается о посмертном явлении его своей духовной дочери. Накануне своей кончины он увещевал ее бросить мирские попечения и заботиться о вечности. Вот как описывает она свое видение.

«В субботу 12 августа 1867 г. ночью худо спала, к утру заснула. Вижу – пришел Владыка Игнатий в монашеском одеянии, в полном цвете молодости, но с грустию и сожалением смотрит на меня: “Думайте о смерти, – говорил он, – Не заботьтесь о земном. Все это только сон, – земная жизнь – только сон! Все, что написано мною в книгах, все – истина. Время близко, очищайтесь покаянием, готовьтесь к исходу. Сколько бы вы ни прожили здесь, все это – один миг, один только сон”. На мое беспокойство о сыне Владыка сказал: “Это не ваше дело; судьба его в руках Божиих! Вы же заботьтесь о переходе в вечность”. Видя мое равнодушие к смерти и исполняясь сострадания к моим немощам, он стал умолять меня обратиться к покаянию и чувствовать страх смерти. “Вы слепы, ничего не видите, и потому не боитесь, но я открою вам глаза и покажу смертные муки”.

И я стала умирать. О, какой ужас! Мое тело стало мне чуждо и ничтожно, как бы не мое, вся моя жизнь перешла в лоб и глаза; мое зрение и ум увидели то, что есть действительно, а не то, что нам кажется в этой жизни. Эта жизнь – сон, только сон! Все блага и лишения этой жизни не существуют, когда наступает со смертью минута пробуждения. Нет ни вещей, ни друзей – одно необъятное пространство, и все это пространство наполнено существами страшными, непостигаемыми нашим ослеплением: они живут вокруг нас в разных образах, окружают и держат нас. У них тоже есть тело, но тонкое, как будто слизь какая, ужасное! Они лезли на меня, лепились вокруг меня, дергали меня за глаза, тянули мои мысли в разные стороны, не давали перевесть дыхания, чтобы не допустить меня призвать Бога на помощь. Я хотела молиться, хотела осенить себя крестным знамением, хотела слезами к Богу, произношением имени Иисуса Христа избавиться от этой муки, отдалить от себя страшные существа, но у меня не было ни слов, ни сил. А эти ужасные кричали на меня, что теперь уже поздно, нет молитвы после смерти!

Все тело мое деревенело, голова неподвижна, только глаза все видели и в мозгу дух все ощущал. С помощью какой-то сверхъестественной силы я немного подняла руку, до лба не донесла, но на воздухе я сделала знамение креста, тогда страшные корчились. Я усиливалась не устами и языком, которые не принадлежали мне, а духом представить имя Господа Иисуса Христа, тогда страшные прожигались, как раскаленным железом, и кричали на меня: “Не смей произносить этого имени, теперь поздно”. Мука неописанная!

Лишь бы на одну минуту перевесть дыхание! Но зрение, ум и дыхание выносили невыразимую муку от того, что эти ужасные страшилища лепились вокруг них и тащили в разные стороны, чтобы не дать мне возможности произнести имя Спасителя. О, что это за страдание! Опять голос Владыки Игнатия: “Молитесь непрестанно, все истина, что написано в моих книгах. Бросьте земные попечения, только о душе, о душе заботьтесь”. И с этими словами он стал уходить от меня по воздуху как-то кругообразно, все выше и выше над землею. Вид его изменялся и переходил в свет. К нему присоединился целый сонм таких же светлых существ, и все как будто ступенями необъятной, невыразимой словом лестницы.

Как Владыка по мере восхождения становился неземным, так и все присоединившиеся к нему в разных видах принимали невыразимо прекрасный, солнцеобразный свет. Смотря на них и возносясь духом за этою бесконечною полосою света, я не обращала уже внимания на страшилища, которые в это время бесновались вокруг меня, чтоб привлечь мое внимание к ним новыми муками. Светлые сонмы тоже имели тела, похожие на дивные лучезарные лучи, пред которыми наше солнце – ничто.

Эти сонмы были различных видов и света, и чем выше ступени, тем светлее. Преосвященный Игнатий поднимался все выше и выше. Но вот окружает его сонм лучезарных святителей, он сам потерял свой земной вид и сделался таким же лучезарным. Выше этой ступени мое зрение не достигало. С этой высоты Владыка Игнатий еще бросил на меня взгляд, полный сострадания. Вдруг, не помня себя, я вырвалась из власти державших меня и закричала: “Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего, Преосвященного Игнатия, и святыми его молитвами спаси и помилуй меня, грешную!” Мгновенно все ужасы исчезли, настала тишина и мир. Я проснулась в жестоком потрясении.

Никогда ничего я не боялась и охотно оставалась одна-одинехонька в доме, но после этого сна несколько дней я чувствовала такой ужас, что не в силах была оставаться одна. Много дней я ощущала необыкновенное чувство на середине лба: не боль, а какое-то особенное напряжение, как будто вся жизнь собралась в это место. Во время этого сна я узнала, что, когда мой ум сосредоточивается на мысли о Боге, на имени Господа нашего Иисуса Христа, ужасные существа мигом удаляются, но лишь только мысль развлекается, в тот же миг они окружали меня, чтобы мешать моей мысли обратиться к Богу и молитве Иисусовой».

Люди века сего, напротив, все, что связано со смертью, стараются удалить из своего сознания, избегая всякого напоминания о нечаянной кончине своей. Они, подобно пьяницам, упиваются жалкими и немногочисленными радостями мира несовершенного и скоропреходящего. Однако момент отрезвления неизбежен, и перед реальностью того, что каждому из нас откроется по ту сторону физической смерти, все земное покажется поистине сном, химерою. Да не будет же не услышан зов Матери-Церкви, взывающей к нам в эти покаянные постные дни: «Душе моя, душе моя, восстани, что спиши? Конец приближается, и имаши смутитися; воспряни убо, да пощадит тя Христос Бог, везде сый, и вся исполняяй» (кондак 6-го гласа Великого покаянного канона святого Андрея Критского).

Жизнь человека всегда трагична. Предел земного бытия – смерть – обесценивает все виды житейских обладаний и душевных благ; мысль о смерти леденит души даже самых отчаянных жизнелюбов:

В XIII–XIV веках по Европе прокатилось несколько страшных эпидемий чумы. Опустошения, вызванные ими, были столь катастрофичны, что это наложило неизгладимый отпечаток на все миросозерцание Средневековья. Восприятие смерти сделалось мрачно-фаталистическим; живописцы изображали смерть в виде скелета с косой, безразлично косящей старого и молодого, богатого и бедного. Среди горожан в то время были популярны картины, подобные «Пляске смерти» П. Брейгеля-млад-шего: ярко освещенный стол со множеством яств и питий, веселящиеся, хмельные, пляшущие и поющие люди – ив серой полутьме вокруг стола гробовые крышки, за которыми безликие и страшные черные фигуры. Вот одна из крышек отодвинута, и они хватают веселого гуляку. Чаша еще в его руке, судорожно пытается удержаться он за своих товарищей, но час его пробил. За столом же продолжают пировать…