Чтение онлайн

Отбросив эти мысли, я пополз дальше, пытаясь не отстать от мелькающих впереди белых подошв сапог Ботсурена. Наконец поверхность льда стала опускаться, в лицо повеяло душной сыростью и вскоре мы смогли стать во весь рост. Я огляделся.

Мы стояли по щиколотку в кристально чистой воде, сквозь которую я увидел внизу аккуратные шпалы с головками ржавых костылей. Рельсы были кем-то и когда-то сняты. Еще не дойдя нескольких метров до забоя выработки, я увидел в тусклом свете наших свечей молочно-белую кварцевую жилу, рассекавшую бурую породу почти вертикально и уходившую в почву. Измерив пядью ее мощность, я нашел, что она не превышает 25–30 сантиметров. В свете свечей мне показалось, что я даже заметил на ее матовой поверхности блестки золота. В это легко было поверить, ибо я уже знал, что содержание этого металла, который стоил человечеству миллионов и миллионов жизней и который, тем не менее, именовали «благородным», на верхних горизонтах этого месторождения доходило до 600–700 граммов на тонну!

В забое я насчитал около 20 так называемых стаканов, представлявших собой остатки шпуров, в которых помещали взрывчатку. Форма шпуров было округло-треугольной и свидетельствовала о том, что их в свое время бурили не вручную, а с помощью пневматических перфораторов. Это было тем более удивительно, что в Бор-Ундуре мне приходилось, чуть ли не силой, заставлять людей использовать механическое бурение вместо привычного для них ручного. В одном из стаканов я обнаружил серую кашеобразную массу — это были остатки динамита от частично или полностью «отказавшего» заряда. Осмотр убедил меня в том, что горняки, работавшие здесь почти сорок лет назад, неплохо знали свое дело и мне следует постараться, чтобы не ударить в грязь лицом перед их памятью.

Отбив прихваченным с собою геологическим молотком Валерия несколько кусков кварца и замерив элементы залегания жилы горным компасом, мы тронулись в обратный путь. Когда мы стали протискиваться под кровлю, я обратил внимание на множество мохнатых влажных комочков, висевших между верхняками крепления. Приблизив свечу к одному из них, чтобы разглядеть получше, я услышал пронзительный писк — это были спящие летучие мыши. Увидев причину моего удивления, Ботсурен сказал: «Сарсын бавгайт». Так называют их монголы, что в переводе на русский означает перепончатый медвежонок.

Наконец мы, отдуваясь, задом-наперед сползли в ледяной забой и стали на ноги. Ожидавшие нас уже начали, было, проявлять беспокойство, но мы вознаградили их переживания кусками золотоносной породы. Вооружась лупами, они стали разглядывать образцы и выражать восхищение при виде действительно достаточно обильных, но чрезвычайно мелких золотинок, замурованных в полупрозрачном кварце.

Больше на штольне делать мне было нечего, картина была предельно ясной, следовало немедленно возвращаться в Улан-Батор и выколачивать у начальства все необходимое для проходческих работ, начиная от гвоздей и кончая взрывчаткой и средствами взрывания. При участии Цевена в качестве переводчика я поручил Джанцану и Ботсурену обратить особое внимание на перекрепление устья штольни. Мне пришлось составить для них схему полного дверного оклада и постараться убедить в необходимости установки сплошной крепи до тех пор, пока они не войдут в достаточно устойчивые скальные породы. Если останется время, то после оформления устья по всем канонам горного искусства они могут продолжить работы по уборке льда по своей технологии.

Забегая вперед, скажу, что они пренебрегли моей рекомендацией по обязательной укладке лежней на почве выработки. Когда я вернулся и обнаружил, что устье закреплено простыми рамами без лежней, то вместо похвалы сделал им замечание, на которое оба очень обиделись, так как мое жесткое требование они приняли за простую перестраховку. Весной, когда наносный грунт оттаял, почва снизу и с боков стала давить выработку, и мои ослушники ежедневно вынуждены были снимать в этом месте рельсы и шпалы, срезать регулярно вылезавший снизу грунтовый горб и настилать колею заново. Они ни разу не нашли в себе мужества признаться в ошибке, а я ни разу не упрекнул их. Однако после этого тяжкого урока все мои указания выполнялись неукоснительно и без попыток проявления «творческой» инициативы.

На другое утро мы с Валерием вернулись в город. Не буду описывать все сложности хождения по кабинетам и выбивания из чиновников того, что было крайне необходимым для нормальной работы партии. Ей богу, я до сих пор не понимаю, почему советский чиновник вместо того, чтобы помогать в совершенно очевидном деле, непременно старается чинить вам всяческие препятствия. В своем усердии по охране социалистической собственности они изучали мой огромный список и меня с такой скрупулезностью и подозрительностью, словно я намеревался все это вывезти в неизвестном направлении, продать по спекулятивной цене, а деньги присвоить.

Только после того, как я ворвался в кабинет главного механика Волохова и потребовал не вычеркивания позиций, а полного удовлетворения своей заявки — дело сдвинулось с мертвой точки. Волохов дал мне ГАЗ-69 и посоветовал ехать на законсервированный вольфрамовый рудник Их-Хоерхан и на месте отобрать со складов все необходимое. Вслед за мною туда пришли две грузовые машины с бригадой рабочих. Я погрузил на них все, что нашел нужным и полезным, вплоть до теодолита и нивелира, и довольный вернулся в свою партию.

Не скажу, что мое возвращение доставило мне большое удовольствие. Я оказался там совершенно один среди полусотни незнакомых мне людей, с которыми не мог даже толком поговорить — никто кроме Цевена русского языка не знал, да и тот частенько бывал в отлучках. Приходилось объясняться с помощью бумаги, карандаша, пальцев да нескольких десятков слов, которые я успел выучить. Однако скоро я убедился в том, что мои обязанности не оставляют мне ни минуты для невеселых размышлений и тем более — тоски. Предстоял огромный объем работ по налаживанию всего рудничного хозяйства, но к моему великому огорчению вскоре выяснилось, что мои подопечные совершенно ничего не знают и не умеют делать. Кайло, лопата да мешок для льда или породы — вот и весь их «производственный» опыт.

Я вынужден был буквально разрываться на части: надо было укладывать рельсы от забоя на отвал, воздвигать эстакаду для отсыпки породы, устанавливать компрессора, прокладывать воздушные трубы, строить склад взрывчатых материалов, наконец, надо было учить людей тому, как все это делать! Порой я приходил в отчаяние, а временами от души смеялся над тем, как эти наивные люди осваивают совершенно неизвестное для них оборудование. Когда мы подготовили к работе компрессор и подвели к забою трубы сжатого воздуха, я подключил отбойный молоток и стал объяснять рабочим, как им пользоваться взамен привычного кайла. Меня слушали внимательно и поглядывали на молоток с опаской. Когда же, демонстрируя возможности механизации, я приставил пику ко льду, нажал на рукоятку и молоток взревел — моих слушателей как ветром сдуло.

Я никак не ожидал такой реакции и, остановив молоток, стал звать их обратно. Первым подошел тот здоровенный парень, который таскал мешки со льдом. Он осторожно взял у меня молоток и вопросительно посмотрел на меня. Я показал ему, что и как надо делать и хлопнул по плечу — давай. Молоток зарокотал, пика полезла в лед и отколола большой кусок. Балтандорж, так звали богатыря, быстро освоился и вскоре стал заправским навалоотбойщиком, лишь изредка позволяя своим товарищам попробовать, как работать с молотком.

Неизгладимое впечатление на бригаду произвели карбидные лампы вместо свечей и возможность откатывать лед в вагонетке, а не таскать его на хребте. Дело пошло, и я впервые испытал удовольствие оттого, что мои знания и опыт перенимаются так живо и охотно.

После того, как основной технологический процесс был отлажен, у меня оказалось больше свободного времени, и я получил возможность осмотреться на новом месте. Меня заинтересовала прошлая история освоения этих мест, и вот что удалось узнать на основании сохранившихся планов и кое-каких архивных данных.