Чтение онлайн

В отрогах Хэнтэйского хребта в начале ХХ века была открыта группа однотипных золоторудных месторождений, представленных кварцевыми жилами почти вертикального падения. Наиболее мощная и богатая из них рассекала сопку, у подножия которой брал начало ручей Суцзуктэ, давший название «пади» (долине) и прииску, ставшему первым и основным объектом добычи золота. Кроме нее в группу входило еще несколько месторождений, среди которых пригодными для разработки оказались жилы «Бавгайт» (Медведь) в пяти километрах от Суцзуктэ и «Ирэ», расположенная в бассейне одноименной реки — в тринадцати километрах от первой.

В 1911 году на базе этих месторождений было организовано Русско-Бельгийское акционерное общество «Монголор», которое уже к 1913 году начало их промышленное освоение. За период с 1913 по 1919 годы на месторождениях было добыто, по оценкам геологов, 17 тонн золота, из которых только 11 прошло по официальным отчетам компании. Остальное ушло через «неофициальные» каналы.

Золотоизвлекательная фабрика была построена на реке Ирэ в урочище «Дзун-Модо» (Сто деревьев), так как дебит реки в этом месте был вполне достаточным для промывки руды, поступающей с трех приисков.

В 1919 году Северная Монголия оказалась в центре бурных политических событий, явившихся отголосками Октябрьской революции и гражданской войны в России. Сюда с остатками своих контрреволюционных банд бежал печально известный барон Унгерн. В сферу его «интересов» попали и прииски, которым был нанесен непоправимый урон. После разгрома Унгерна компания пыталась возобновить работы, но общая разруха в стране заставила окончательно прекратить ее деятельность. С тех пор все пришло в запустение и только в этом 1957 году правительство республики решило сделать попытку произвести дополнительную разведку месторождений с тем, чтобы обеспечить прирост запасов и по возможности возобновить их эксплуатацию. На эти цели государством был выделен миллион тугриков и мне предстояло начать его практическое использование.

Таким образом, я имел все основания считать свое появление и деятельность в этих красивых местах одним из звеньев в длинной цепи исторических событий местного масштаба.

Но вернемся к основной нити повествования. Дела по окончательной очистке штольни от льда я перепоручил заботам Джанцана и Ботсурена, а сам занялся обустройством промплощадки вокруг штольни. Два наших передвижных компрессора стояли на снегу под открытым небом, и я решил соорудить для них укрытие. Чтобы не рубить окружающий лес и не тратить силы и время на заготовку бревен, я предложил разобрать одну из старых изб, стоявших в непосредственной близости от штольни. Когда-то в них были производственные и жилые помещения, но теперь они находились в таком же состоянии, как и изба, которую мы обнаружили в первый день.

Свободного народа было достаточно, и работа закипела. Вскоре одна изба была разобрана до основания и на ее месте оставалась только куча полусгнивших стропил и кровельного теса. Пока рабочие с помощью лошадей перетаскивали бревна на площадку к компрессорам, я, подвернувшейся под руку палкой, разбрасывал кучу мусора в углу избы, пытаясь обнаружить в ней какие-нибудь предметы прошлого быта. Добравшись до пола и не найдя ничего интересного, я уже собирался уходить, но тут мое внимание привлек поперечный надрез в его трухлявых досках. Я продолжил расчистку и вскоре обнаружил крышку подполья, о чем свидетельствовала небольшая лунка с ржавым кольцом. Любопытство мое разгорелось и, решив проникнуть в прошлое, я потянул за кольцо. Крышка осталась на своем месте, кольцо выскочило из гнезда, а я с маху опрокинулся навзничь. Пришлось вернуться к штольне и взять лопату и лом.

К этому времени все бревна были перетащены, рабочие ушли, и моей несерьезной деятельности никто не мешал. Я тщательно очистил поверхность пола вокруг крышки и, осторожно действуя ломом, постепенно добился того, что крышка подполья начала поддаваться моим усилиям. Наконец она вышла из пазов, и я смог поднять ее, оторвав вместе с полностью проржавевшими петлями. Нижняя ее часть была вся изъедена временем и покрыта грибковыми наростами. Под нею я обнаружил лестницу, ступеньки которой не внушали доверия. Я стал на колени, заглянул в подпол, но при этом почти полностью перекрыл собою дневной свет и ничего не смог разглядеть. Зато на меня снизу пахнуло такой отвратительной смесью запахов сырости, плесени и тлена, что я сразу же вспомнил предостережение — никогда не спускаться в подвалы и колодцы без их предварительного проветривания.

Короткий зимний день был на исходе. Без искусственного освещения я ничего не смог бы рассмотреть внизу, поэтому решил сходить к штольне за карбидкой, оставив подпол открытым для вентиляции. Вернувшись обратно и опустив горящую лампу в подпол, я убедился, что пламя ее не ослабело и поэтому я могу спускаться без опаски. Опробовав прочность ступеней с помощью жерди, я вскоре стоял на дне, засыпанном мелким сухим песком.

Подпол оказался более двух метров глубиной и площадью не менее пяти квадратных метров. С одной его стороны в три яруса из толстых плах были сооружены широкие полки, на которых я обнаружил только глиняные черепки и смятый корпус керосиновой лампы с надписью «Матадор». В углу стояла рассохшаяся бочка с обручами из ивовых прутьев и пара полуразвалившихся пустых корзин. В пространстве между полом избы и грунтом валялись четырехгранная бутылка с отбитым горлышком, несколько пузырьков с остатками каких-то жидкостей да туесок с высохшим дегтем.

Я хотел уже выбираться наружу, но решил напоследок заглянуть под нижнюю полку. Чтобы не опускаться на колени, я приподнял крайнюю доску, которая не была прибита, и в ужасе отпрянул — в страшном оскале пожелтевших, но ровных и крепких зубов, на меня провалившимися черными глазницами смотрел череп. Находка была столь неожиданной и страшной, что я с трудом удержался от желания немедленно выскочить из этого склепа. Преодолеть этот порыв мне помогла серьезная моральная закалка, которую я успел получить за четыре года работы на карьере, дважды извлекая из-под экскаватора и из сорвавшегося в ущелье автосамосвала трупы своих рабочих.

Довольно быстро успокоившись, я стал вспоминать приемы предварительного изучения места преступления, о которых все мы читали в детективной литературе или видели в кино. Подняв оставшиеся две доски, я полностью открыл труп и стал его внимательно рассматривать. Труп лежал на спине со спокойно вытянутыми руками и ногами, и только голова была повернута набок лицом ко мне. Под полусгнившей одеждой, от которой вверх к доскам тянулись белые нити плесени, угадывались контуры мумифицированных останков довольно крупного и молодого, судя по зубам, мужчины. Череп был практически лишен кожи и лишь в глазницах сохранились какие-то бурые остатки плоти. Мужчина был европейцем — об этом свидетельствовал плотный войлок потускневших светлых волос.

Окончив внешний осмотр и преодолев вполне понятную брезгливость, я приступил к осмотру одежды. Я не решился лезть руками в карманы пиджака и брюк и поэтому ограничился их прощупыванием. Ничего не обнаружив, я вынужден был распахнуть пиджак и осмотреть внутренние карманы. Ни в них, ни в карманах истлевшей клетчатой рубашки, прилипшей к иссохшему телу, тоже ничего не оказалось. Эта неприятная процедура утвердила меня в мысли, что человек был убит и если не ограблен, то тщательно обыскан. Оставалось попытаться установить — каким именно способом его убили. Для начала я ощупал затылочную часть черепа и сразу же обнаружил раздробленные кости. В том, что это убийство не оставалось никаких сомнений, но когда, с какой целью и кто его совершил — об этом можно было только строить самые невероятные предположения.

Взволнованный всем увиденным, я потерял счет времени и очнулся от мрачных мыслей только тогда, когда обратил внимание, что моя карбидка горит еле-еле, а сумрачный свет, проникавший прежде через открытый люк, сменился абсолютной темнотой. Я уже собирался вылезти наружу, когда услышал, доносящиеся сверху, осторожные шаги. Я замер и стал прислушиваться. На душе опять возникла тревога. Шаги приблизились, вот они прозвучали прямо надо мной и затихли. Я взглянул вверх и похолодел — в слабом отсвете карбидки над отверстием показалась огромная голова. Лица я не разобрал, но надо мной, отражая тусклый свет лампы, казалось, горели два глаза. Я чуть было не закричал, но горло перехватило спазмой, и вместо этого я едва прохрипел — Кто там?