Чтение онлайн

И тут произошла та неожиданность, которую всегда следует ожидать при работе с дикими животными, если это, конечно, не очень сильно сказано в отношении крохотных беззащитных мышей. Едва только освобожденный грызун зарылся в сено, как в клетке разразилась паника. Смирные до этого квартиранты забегали, зашуршали сеном, надрываясь в писке с таким ужасом и так дружно, словно я им вернул не собрата, а смертельного врага. У меня не было времени размышлять, чем вызван переполох, и я отчаянными жестами показал оператору, чтобы она включила запись. Добрых пять минут волновались мыши, и я, слушая необычный концерт,, тихо радовался неожиданной удаче. Когда они наконец успокоились — пришла очередь следующей исполнительницы. Отработав свое, мышь вернулась в клетку, и снова там прокатилась волна испуганной возни. Правда, сейчас она была короче. В третий раз мыши успокоились через минуту, затем они только бегали, но уже не пищали.

Я вышел из студии под сильнейшим впечатлением увиденного и услышанного и с непоколебимым убеждением в том, что каким-то непонятным образом побывавшие под моей ногой грызуны сумели поведать остальным о пережитом страхе... Вечером того же дня я выехал в Милую Девицу.

Несмотря на поздний час, Брагин и Димка еще не спали. Они сидели в кухне и накурили так ядовито и густо, что табачный дым можно было набирать лопатой. Определить причину столь затянувшейся беседы не составляло труда. Я сказал им, что негоже забывать друзей, и Димка, с видом оскорбленной добродетели, поставил на стол чистый стакан. Пока я ужинал, они прослушали на магнитофоне мой отчет о проделанной работе. Мышиный хор привел в умиление Моргунова, оставив равнодушным Брагина.

— Ты чего такой кислый?—спросил я.

— А-а,—махнул он рукой.—У нас тут такое... Вид у него был до того скорбный.

— Да будет тебе, Серега,— принялся утешать его Димка.— Чего в нашем деле не бывает.

— Не-е,— мотал головой Брагин.— Виноват... С большим трудом мне удалось выяснить, что произошло с ними.

Оказалось, что в то время, когда я трудился в студии, Димка и Брагин отправились на охоту за козами. У нас были две лицензии, и они пошли на Дунькин Hoc—одиноко стоявшую километрах в семи сопку. Дунькин Нос зарос дубняком и кустарником, и там всегда водились фазаны и дикие козы. Самая добычливая охота на коз — нагоном, но здесь этот метод не годился, поэтому Димка и решил использовать способ, известный нам еще со времен пребывания в звероловах. Суть его состоит в том, что спугнутый зверь, как правило, бежит вверх на сопку, но бежит не прямо, а наискосок. Этим и может воспользоваться второй охотник, если будет идти выше и впереди первого. Охота эта трудна: одному из охотников приходится стрелять издалека, на второго зверь может набежать в упор. И в том и другом случае не удивительно промахнуться, потому они и поменялись оружием: Димка отдал Брагину карабин и полез в сопку с его ружьем, заряженным картечью. С полчаса им удавалось идти как положено, потом они потеряли друг друга из вида и побрели каждый сам по себе. У подножия сопки намело сугробы, Брагину надоело барахтаться в них, и он поднялся на малоснежный склон. Стоял ясный морозный день. С Дунькиного Носа открывался великолепный вид на окрестности; на поля, плавни, скованную льдом Ханку. Далекие домики Милой Девицы казались игрушечными, такой же живой игрушкой была и лошадь, трусившая по дороге с двумя седоками в санях. Брагин закурил, присел на, валежину и задумался, глядя на раскинувшийся перед ним белоснежный притихший мир. Бежавшая по дороге лошадь свернула на целину, направляясь к стогам сена, стоявшим на лугу, левее Брагина. Ездоки слезли с саней и пошли рядом. К ближайшему стогу они добирались что-то очень уж долго, то и дело останавливаясь в пути. Наконец и лошадь и люди оказались напротив Брагина. Он поднялся, собираясь идти дальше, И тут увидел, что прямо на него бежит табунок коз вспугнутый снизу возчиками. Забыв обо всем на свете, Брагин вскинул карабин и начал палить по прыгающим козам. Животные, оказавшись меж людей, заметались, и Сергей успел опустошить по ним весь магазин. Когда боек чакнул по пустому патроннику, он опустил карабин, посмотрел вниз и обмер. Козы благополучно удрали, зато возле стога сена творилось что-то непонятно-зловещее. Вокруг лошади с истерической суетливостью бегал... один человек. Второй исчез. Оставшийся возчик лихорадочно распряг коня, вскочил ему на спину и, нахлестывая кнутом, пустился наутек. Глядя ему вслед, Брагин почувствовал, как его ноги сделались ватными. Сомнений быть не могло: он стрелял по козам в ту же сторону, где находились люди и, конечно, случайная пуля попала в одного из них. Ломая кусты, Брагин бросился с сопки. Не добежав до сена, остановился. Исчезла последняя слабая надежда — из-за стога торчали раскинутые человеческие ноги, обутые в подшитые валенки. Преодолевая тошнотворную волну ужаса, Сергей обогнул стог. Убитый лежал навзничь, на куче выдерганного сена. Голова его запрокинулась, и Брагин видел только задравшуюся бороду и кончик папиросы, видимо намертво зажатой в зубах. Дальше он смутно помнил события. Покойник вдруг зачмокал окурком и выпыхнул облако дыма. Возможно Брагин издал какой-то звук, потому что лежавший поднял голову — и Сергей узнал его. Это был Пупырь, у которого он безуспешно пытался выведать секрет охоты на лис.

— Во!— произнес Пупырь.— Ты как здеся объявился?

Брагин уселся на снег, поджал ноги, потом положил перед собой шапку и сунул в нее рукавицы.

— Обормот ты!— наконец выдавил он, взглядом продолжая сверлить Пупыря.

— Ты чего это, парень?—поднялся тот, поправляя лохматый треух.

— Ка-а-к вот дам тебе в нюх! Старик боязливо попятился.

— Ну так я пойду,— поспешно засовывая выбившийся из-под обшарпанного полушубка шарф, сказал он.

— Я те пойду! Ты зачем здесь валяешься?!

— Так ведь того... притомился. С устатку, значит... Вот и прилег на сенцо.

— А дружок твой на печку с устатку побег?— показал на брошенные сани Брагин.

— Семен-то? Не-е. Кобыла нам, язва, туды ее мать, упрямая попалась. Вот он и погнал ее, значит, на обмен.

—Чего-о?—не понял Брагин.

— Кобылу, говорю, нам дали—аспида сущего. Нам дальнее сено возить надобно, а она уперлась—и все тут. Ну прямо наказанье господнее. А Семен мужик нервенный, счас, говорит, я ее... как это... замочу вилами. Потом поостыл и решил отогнать ее, вражину, обратно.

Брагин поднялся на ноги и молча нахлобучил шапку.

— Ладно, тогда живи,—сказал он и пошел навстречу спускавшемуся с сопки Моргунову.

Происшествие так подействовало на него, что он впал в меланхолию и чтобы вывести его из этого состояния, Моргунову пришлось прибегнуть к испытанному средству—эликсиру бодрости мужчин.

А на другое утро состоялся наш дебют в охоте с магнитофоном. На спине Димкиной маскировочной куртки был пришит специальный карман, куда мы и поместили его технику. Казалось, мы все предусмотрели: еще дома, при испытании магнитофона в холодильнике, выяснилось, что нужно менять смазку механизма—и мы заменили ее на самую морозоустойчивую; замерзли батареи — и Моргунов приспособил носить блок питания на поясе под курткой; даже дистанционное управление было переделано с расчетом на самые тяжелые условия. И все же наш подручный арсенал исследовательских средств оказался недостаточным. Домашний холодильник не мог создать тридцатиградусного холода, которым обожгли нас рисовые поля Хан-кайской долины. Уже через четверть часа магнитофон защелкал и затрещал так, что ни о какой охоте с ним не могло быть и речи. Да, тяжек путь познания! Единственное, что мы могли придумать—это засунуть магнитофон под меховую куртку Моргунова; но коробка транзистора, со встроенным приемником, была слишком велика, и ходить таким образом целый день по полям становилось сущим мучением. Правда, из-под куртки мыши пищали, как из-под настоящей копны.

Первую лисицу мы обнаружили за своими спинами. Как уж так получилось, что она оказалась сзади — не представляю. Вероятно, лиса выбежала из какой-нибудь канавы, когда мы уже ее миновали. Мигом скатившись в ороситель мы определили направление ветра и осторожно высунулись наружу. Лиса проворно бежала по чеку, кидаясь в стороны при малейшем шорохе под снегом — мороз нагонял на нее аппетит. До зверя было не меньше трехсот метров, когда Димка включил магнитофон. Лиса остановилась и посмотрела в нашу сторону. Магнитофон продолжал надрываться. Мне показалось, что прошло лишь мгновение, и я хотел выглянуть снова, как сверху раздался шорох—и перед нами, как черт из табакерки, вырос лисовин. Мы столкнулись нос к носу, и от неожиданности я шарахнулся на дно канавы. У лисовина же глаза полезли на лоб. Впервые увидел я в желтых, бесстрастных глазах лисицы живое чувство. Как он был великолепен, этот огненно-рыжий зверь! Светло-охристая грудь, черные кончики ушей, растерянная заснеженная морда! И как все же ни был ошеломлен лисовин, сообразить, что нужно делать, он успел раньше нас. Когда мы выбрались из канавы, он, распластавшись в беге, без памяти уносил ноги. Наша запоздалая стрельба только поддала ему жару. Секунда-другая, и, мелькнув светлым кончиком хвоста, он исчез.

— Хорош был лис!—сказал Димка.

— Хорош!—согласился я, и мы отправились искать новую встречу.

Она произошла через час. Наученные горьким опытом, теперь мы вели себя иначе. Притаившись в зарослях травы и полыни, Моргунов, не выглядывая, крутил магнитофон; я сидел в двадцати метрах от него и наблюдал за лисицей. Судя по цвету, это был зверь из местного выводка. Все лисы, родившиеся вблизи плавней, отличаются от лесных красно-рыжих желтизной своей шубы.

Сначала мне показалось, что лисица не услышала писка полевки, и я подумал, что рассказы о ее удивительном слухе сильно преувеличены. Где было занятому охотой зверю услышать звук, который я, находясь рядом, улавливал с трудом. Но вот поведение лисы изменилось. Продолжая мышковать, она направила свой ход в сторону Моргунова. Пока мышь пищала в одиночку, лисица оставалась внешне спокойной, но когда транзистор грянул хором бывших наших пленников— нервы ее не выдержали: она взвилась на дыбы и с нескрываемой алчностью помчалась к баснословно обильному скопищу закуски.

Что поделаешь, жадность погубила не только эту лисицу.

Вторую половину охоты магнитофон таскал я, и Димка добавил к нашему трофею великолепного матерого лисовина. Хвост его был так пушист и наряден, что я долго не мог оторвать от него взгляда.

К полудню поля опустели — лисы устроились на дневку, и мы повернули домой. Нас радовала удача. Перед нами открывались дали совершенно нового способа охоты. Единственный недостаток—необходимость таскать с собой магнитофон. Я решил пойти другим путем. Весь вечер слушал запись и учился подражать мышиному писку. По сути дела я вернулся к тому, что испокон веков использовалось охотниками, с той только разницей, что методика обучения этому искусству была основана на последних достижениях техники. Хотя я всем страшно надоел своей музыкой, зато часа через три выучился довольно искусно пищать красной полевкой. Мои успехи воодушевили Брагина, и за ужином он то и дело выпячивал губы дудкой, втягивая в себя воздух и испуская чмоканье кормящегося поросенка.

— Волков голодных тебе приманивать в самый раз,— сказала ему по этому поводу Дуся.

Утром, вернувшись с работы, Брагин наспех умылся, переоделся и, жуя на ходу, отправился с нами на поля. Мне не терпелось испробовать свое искусство, и вскоре мы разошлись. Занимался мутный от мороза день. Промерзший снег так скрипел под ногами, что, наверно, даже на полкилометра нельзя было подойти к зверю. Чтобы хоть как-нибудь избавиться от скрипа, я шел по льду канала, время от времени выглядывая из-за его насыпанных берегов. Уже хорошо развиднелось, когда я подошел к месту, где канал круто сворачивал в сторону. Выглянув в очередной раз, я увидел не лисицу, а человека, распластавшегося на склоне напротив меня. На нем был грязно-желтый полушубок, сливавшийся с цветом травы, рядом лежало ружье. Притаившись между кочек осоки, он что-то высматривал. Я не успел ничего предпринять, когда раздался знакомый мне звук—человек пискнул мышью. Вслед за этим он осторожно вытащил из кармана полушубка какой-то небольшой темный комок и швырнул его на другую сторону бугра. Я никак не мог понять, зачем он двигает рукой, и посмотрел в бинокль. Только когда на снежный гребень выскочил черный шарик—я догадался, что он тащит его за незаметную мне нитку. Я хотел было приподняться повыше, но в это время человек схватил ружье, вскочил на ноги и выстрелил. По тому, как «клюнуло» в его руках ружье — стало понятно, что второй патрон дал осечку. Такие «клевки» происходят у всех неопытных стрелков. Взобравшись на бугор, я посмотрел в сторону, куда он стрелял, и увидел убегавшую лису. Теперь я уже не мог помешать и потому не скрываясь пошел к неудачливому охотнику. Заслышав меня, он обернулся. Передо мной стоял старик со взлохмаченной рыже-седой бородой. Смутная догадка мелькнула у меня, я поздоровался и поднял со снега скатанный из овечьей шерсти мячик, величиной с небольшой лимон.

— Зачем вы его бросали?—спросил я.

— Чей-то?— не расслышал старик.

— Я спрашиваю, зачем вы в лису этой штукой кидались?

— Чё это за кизяк? Нашто он мне нужен? Энто не мое,— зачастил он, недружелюбно глядя на меня.

Я начал наматывать на клубок белую нитку, и она потянулась к его карману.

— Во?!—удивился он.—Знать внук, язва, привязал для пакости.

— Это же надо!— сокрушился я.— Вот ведь внуки нынче пошли... Выбросить, что ли?

— Дай сюда!—дернулся он.—На утирку сгодится. Мы расстались с ним, как истые дипломаты, удовлетворенные тем, что провели друг друга: он, очевидно, думал, что дурак охотник ни о чем не догадался—я радовался разгадке секрета охоты Пупыря. В том, что это был он,—не приходилось сомневаться, как не сомневался я и в назначении шерстяного мячика. Он служил ему для приманки лисы, которая принимала темный комок за бегущую мышь. Стрелял старик неважно, а вот в изобретательности ему нельзя было отказать. Лишь год спустя я узнал, что этот «порох» выдумал не он.