Чтение онлайн

— А кто вам убирает, — с интересом оглядывалась гостья, — домработница?

— Еще чего, стану я сюда чужих допускать! Сам я убираюсь, Машенька, сам. Надо же чем-то заполнять выходные? Да и не привык я без дела сидеть. Раздевайся, проходи. Хочешь руки помыть? Вот ванная, туалет рядом. У нас ведь в армии больше всего ценились порядок и дисциплина. Это на гражданке шалтай-болтай, а у военных не забалуешь. Подраишь пару раз вне очереди нужник, сразу вся дурь выскочит. Я, Маша, терпеть не могу лентяев, с малолетства приучен к труду. Хоть плотничать, хоть малярничать, хоть по электрике — все сам, — докладывал рукастый хозяин, подавая гостье чистое полотенце. — Это детки у меня косорукие, разбаловала их жена. Все жалела, что приходится часто отрывать от друзей, от школы. Нас же первое время где только не помотало! Ты сладкое любишь?

— По настроению.

— Будем считать, что для моего торта у тебя сейчас самое подходящее, согласна? — Она молча улыбнулась. — Вот и молодец, ненавижу кривляк. Присаживайся, Машенька, к столу, поухаживаю за тобой, давно себе такой роскоши не позволял, — он ловко разрезал торт, заварил чай, выставил на стол беленькую, пару рюмок, консервированные огурцы из банки, нарезал тонкими кружками салями и не умолкал при этом ни на минуту — Побросало нас по Союзу достаточно, в каком только округе не был. И в Северо-Кавказском, и в Туркестанском, Дальневосточном — везде Родине служил. После академии забрали в Генштаб. Сначала дали жилье в Кузьминках, потом, когда я возглавил отдел, переселили сюда. А ты, Машенька небось коренная москвичка?

— Да.

— Так я и думал. Ну что, дочка, помянем жену мою, Анну? Царство ей небесное, как говорят. Я хоть в Бога не верю, но обычаи соблюдаю, — он поднял рюмку. — Давай выпьем за ее легкую душу. Небось радуется сейчас на небесах, что мужу есть хоть словом с кем перемолвиться, — он понюхал водку. — Хороша! — и осушил одним глотком хрустальную стопку. — Закусывай, Машенька, не стесняйся.

«Дочка» молча захрустела огурцом.

— А у самой-то родители есть?

— Умерли.

— Оба?

— Да.

— Ну что ж, давай помянем и твоих, — Тимофей Иванович снова наполнил рюмки. — Царство небесное... Как звали-то?

— Татьяной и Николаем.

— Пусть земля будет пухом Николаю и Татьяне, — опрокинул стаканчик и, не закусывая, потянулся к чайнику: — Может, чайку?

— Спасибо.

— Имя хорошее у твоей матери, русское, — хлебосольный хозяин вывалил на тарелку огромный кусок торта и придвинул гостье.

— У меня бабушка была немка, Генриэтта.

— Надо же! А немчура, дураки, с нами воевали. Лучше бы их бабы в мужиков наших влюблялись, как твоя бабушка, да рожали красивых детей. Любовь — она куда лучше войны, — на тумбочке зазвонил телефон. — Извини, Машенька, — Тимофей Иванович снял трубку. — Козел слушает! — в следующую минуту лицо его вытянулось, и бывший танкист гаркнул командным голосом: — Прекрати, и слушать ничего не хочу! Мы с твоей матерью прожили тридцать лет, а ты, как шар от лузы к лузе гоняешь, не знаешь, в какую броситься. Смотри, сын, не пробросайся, — помолчал, выслушал абонента и сурово добавил: — Жизнь, Гена, не бильярдный стол, по бархату бесконечно кататься не будешь. А сейчас, прости, занят, гости у меня.

Размноженная гостья старательно жевала «Птичье молоко» и запивала торт чаем, избегая смотреть на хозяина. Она случайно оказалась чужой среди своих, когда невольно услышала слова, предназначенные не для посторонних ушей. Это явилось намеком, что пора выдвигаться из гостеприимного дома.

— Спасибо, Тимофей Иванович, пойду, поздно уже.

— Конечно, только вызову такси, самолично тебя посажу и поедешь. Но даже тогда не говори мне «спасибо», это я должен тебя благодарить, понятно? — Он выудил из-за телефонного аппарата записную книжку, нацепил очки и зашелестел потрепанными листками с едва заметными буквами по краям. — Ага, есть!

Заказ приняли без слов, обещали в течение часа выполнить. Этого времени хватило с лихвой, чтобы договориться о том, с чего круто изменится жизнь сговорчивой гостьи. Правда, сама она знать об этом пока не могла.

А отставной полковник оказался не только любящим отцом, отчаянным тактиком, хитрым стратегом. В нем по-прежнему жил наивный мальчишка, который упрямо верил в волшебную силу игры.

Глава 4

май, 2002 год

В углу огромной студии, вместившей бездельников разных мастей, охочих выпить и закусить на халяву, внимательно разглядывала небольшую картину молодая высокая женщина. Строгий черный костюм, белая блузка, черные лодочки без каблуков, гладкая прическа с пучком на затылке, очки в тонкой оправе — вокруг нее была пустота, какая образуется, если в стаю вдруг залетает чужак, вызывающий у других настороженность и опаску. Геннадий подошел к одиночке, которую, кажется, ничуть не тяготило ее одиночество.

— Нравится?

— Да.

— Чем?

— Именно это я пытаюсь понять. — Женщина повернулась лицом, и подошедший остолбенел. С безразличной вежливой улыбкой на него смотрела Ольга Ивановна Высоцкая — школьная англичанка, первая любовь, идеал, под который он безуспешно подгонял всех встреченных после баб. И тяжелый крест, о каком не подозревала ни одна живая душа — ни сбросить, ни молиться, ни опереться, только тащить на себе. — Боюсь, пока не пойму, чем притягивает эта картина, отсюда никуда не уйду.

— Думаю, моему другу будет приятно, что его фантазии вызывают такой интерес.

— И как всегда, окажешься прав, дорогой! — перед носом вырос Валентин Коваль, хозяин сегодняшней тусовки, художник, чьими полотнами хвастались друг перед другом частные коллекционеры и галереи, талант, вынужденный иногда разменивать себя на халтуру, чтобы прокормить жену и трех своих ковалят. Просто Валька, с которым они как-то решили пойти на медведя, и весь полк, поднятый по тревоге, двое суток искал малолеток. Отцы их выпороли тогда так, что храбрые «охотники» неделю сидеть не могли. Случайно встретившись на Арбате лет восемь назад, старые приятели сначала обалдели, с интересом приглядываясь друг к другу, потом повздыхали над неумолимостью времени, пропустили в «Праге» по рюмке и не расставались уже никогда. Взявшие планку, за которой друзей нет, одни прихлебатели да лизоблюды, оба быстро смекнули, что надо сказать спасибо судьбе и до конца шагать вместе.

— А ты, как всегда, выпрыгиваешь из табакерки? — парировал приятель. — Можешь смело задирать нос: твою мазню умные люди находят притягательной, пытаются даже понять, в чем тут смысл.

— Вам, действительно, нравится?

— Да.

— Мне тоже, — признался художник, глядя на картину, — одна из моих любимых, никогда не продам. Но эта работа нигде не получила признания: ни у критиков, ни среди нашего брата, ни у толпы.

— Наверное, одних раздражает ее непонятность, у других именно это вызывает зависть, а третьи просто не хотят выкладывать деньги за то, над чем еще надо ломать голову.

Коваль с интересом вгляделся в молодую женщину.

— А вы оригинальный человек и, кажется, умница.

— Как можно с первого взгляда судить о чужом уме?

— Это вопрос спорный. Простите, забыл ваше имя.

— Ольга. Я согласна поспорить.

Геннадий решил, что ослышался. Невозможно, даже Природе, вытворять подобные штучки: делать точную копию одной и, награждая тем же именем, снова подбрасывать спустя годы другому, уже измочаленному оригиналом.

— Да тут и темы для спора нет. Об уме, милая Ольга, судят не по словам, а по умению слушать. Еще по глазам, по манере держаться, по осанке, о многом говорят движения тела, случайный поворот головы. Вы уж поверьте, это я со всей ответственностью заявляю как художник. Мы видим не только то, что нам предлагают увидеть, но в большей степени, что хотят утаить. Вот вы, например, как мне кажется, что-то скрываете, хоть и держитесь при этом уверенно, спокойно, не боитесь чужой оценки. Я убежден, вы не та, какой хотите казаться. Весь этот строгий антураж — не для вас. Вам скорее подошли бы цыганская юбка, мониста, обнаженные руки, распущенные волосы, вздыбленный конь, табор, степь. Зачем вы прячете свою суть?