Чтение онлайн

Лестничная клетка фантомного этажа, в отличие от гаража-каморки, освещалась вечерним небом, которое вваливалось в окно. Кто-то сидел на смятой коробке, кто-то лежал на тонком полосатом, как в муниципальных больницах, матрасе. Пол устилали бутылки, шприцы, сигаретные пачки, бычки. Присмотревшись, Варвара увидела бы истершиеся ремни, заюзанные жгуты, ложки, зажигалки, пакеты, выпотрошенные бумажные пачки димедрола — заупокойное царство, даже крысы с тараканами сюда не поднимались. Но она вглядывалась в лица — искала. Если из этой своры говорить не с кем, она поговорит с самим Мариком. Все объяснит, на колени, если нужно, встанет, разрыдается, тут и стараться даже не придется, все случится само — и уведет его с собой.

Марик лежал в полудреме, прислонившись к стене. Варвара преодолела четыре метра в один смазанный прыжок и затрясла сына. Очнувшись, он замычал. Встревоженные непрошеными звуками, ребята вокруг заерзали, зашептались, до Варвары начали доноситься обращенные к ней слова, но она поставила заслон, наколдовала силовое поле, ограждающее их с Мариком от остальных, и никого не слушала.

— Пошли… пошли отсюда, давай, вставай, давай пошли, — тихо заклинала она, подтягивая сына вверх, надеясь просто его увести, а дальше все как-нибудь сложится. Не зря она ведь и деньги копила, пусть и не для этого, — можно уехать, и порочная связь разорвется!

— Да что ты… Да чет мн тут! — невнятно отвечал Марк, нервно стряхивая с себя ее руки, будто по нему бегали жуки.

— Пошли, давай, поднимайся, солнышко… Нам пора отсюда…

— Мамонька, вы там че?

— Женщина, эй!

— Да чет ко мне, да отстнь ты от мня. — Марк извивался, жмурился и мотал головой. Уже встав, толкнул мать и закричал: — Не нжны мне вы, не нжна мне ты, понла? Мне тут хоршо!

Варвара отлетела к стене. Пацан, на которого она чуть не свалилась, лениво, на четвереньках отполз в сторону. Свет из окна теперь падал на Марика, и Варвара отчетливо видела его, от злобы перекошенного, незнакомого, будто каждую черту лица на полсантиметра сдвинули, каждую линию заострили, в воспаленных глазах бегала и горела кровь.

— Оставь ты меня! Иди в пизду, пняла? Ну?! Ну?!!

Он стоял, покачиваясь и дрожа. Варвара задрожала тоже. И, касаясь стены прыгающими пальцами, пошла к лестнице. Пошла медленно, пару раз обернулась к сыну, хотела сказать: «Сыночек, ты так нам нужен» или, наоборот: «Идиот, одумайся, мы для тебя столько, а ты вон что» — все, что обдумывала по кругу. Но Марик стоял, до упора заряженный злобой, Йен с Дашей тоже встали, хватаясь друг за друга, и глядели на Варвару с усмешкой, остальные лежали или сидели, сонно пялясь перед собой, старались на нее не смотреть, ждали, пока она уйдет. И слова как будто выкачали из Варвары, как выкачивают воздух, упаковывая мясо в вакуум.

Выходя из подъезда, Варвара заметила, что стемнело. Казалось, все, что ей теперь осталось, — замечать. Надвигающуюся ночь, близящийся неземной холод. А больше ничего и не осталось.

— A-а, это ты! — каркнула бабка, подволакивая себя к подъездной двери, а за собой подволакивая непослушную ногу и тележку с рваной сумкой.

— Кто — я? — отрешенно спросила Варвара куда-то в воздух. Кто — я. Кто я. Кто? Я?

— Ты, ты. Я у Лизы-то спросила. Не живешь ты в шестьдесят первой! Ты откуда взялась? Не стыдно в таком-то возрасте?! Ты на себя посмотри, ходят тут, не рожа, а страх несусветный, ты чего вообще тут ходишь? Ты с этими, что ли, с крыши?! Полоумными. Сволочи неотесанные. Или с третьего, с алкашней? У нас тут своих, знаешь, сколько, нам тут вот такие еще не нужны, ты что, ты…

— Бабушка. Иди в пизду, — впервые в жизни сматерилась Варвара.

— А-а-а-а-ах-х-х.

Варвара обогнула подавившуюся хрипом бабку, понадеялась, что у той не будет инфаркта, хотя даже если и будет — пусть. Дошла до дома, включила свет (опять Буриди непонятно — понятно — где), вплыла в ванную, включила теплую воду и села под душ. Она не плакала, даже уже не тряслась. Только кусала и кусала свои псориазные, в пятнах и потрескавшихся шершавых корках предплечья, сжимала челюсти, как старый, подаренный еще на свадьбу орехокол.

У Марка тем временем строился и расширялся план. Большой, крепкий, для героинщика удивительно многосоставный план.

Первый этап — спиздить.

Второй этап — сбыть.

Третий этап — купить.

Четвертый этап — позвать.

Пятый этап — жизнь, счастливая до самой смерти, той, что давненько стоит за углом и нет-нет да высунется посмотреть или — смешная — обнаружит себя, запутавшись в складках серого платья.

На отходняке, потратив почти все деньги, он полез в стенку, когда родители уехали в театр — Буриди поддерживал видимость стабильной семейной жизни. На полках стояли снимки отца со старшими коллегами и начальниками. Когда Буриди кого-то обгонял на карьерной лестнице, фото с ним быстро исчезало в дальнем пыльном ящике, но возвращалось, если этот кто-то снова поднимался, или умирал, или выходил на пенсию. Кроме того, там лежали рамки с грамотами, благодарственные письма и ордена в бархатных коробочках.

Эти ордена Марк и украл. Не все, только два — орден Почета и орден «За военные заслуги». Сине-золотой и сине-серебряно-красный, с ленточками. Лениво подвигал прочее на полке, чтобы заполнить пустоту, расставил все на отвали. Затем в родительской комнате покопошился в вещах матери, в сундучке с драгоценностями выбрал круглую золотистую брошь с завитками, тоже сунул в карман и ушел.

Он не впервые крал у родаков. Время от времени таскал то хрустальный графин, то пару резных фужеров, то еще что-нибудь, чем редко пользуются, то материнские безделушки. Сдавал в ломбард, а деньги скидывал в общак, на гирик — его обычно покупал Йен.

— И че мне с этим делать?

— Это награды!

— Это я вижу. — Владелец подвального ломбарда, здоровенный лысеющий мужик, привык к стремным алкашам и нарикам, которые спускаются к нему, как Иштар в подземный мир. — Два каса.

— Это отцовские награды!

— И че?! Я их не сбагрю никуда, кому они вообще, на хрен, нужны. Две тысячи. — Глядя на сгорбленного, не стоящего на ногах Марка, ломбардный человек опустил локти на прилавок. Под прилавком лежал травмат. Большая рука свесилась к знакомой стершейся рукояти.

— Ладно. Давайте, — отрывисто бросил Марк.

— Вот и порешали. — Большая рука вернулась на прилавок и поползла к ящику с кассой.

— А вон тот мешочек еще можно? Подарочный.

— Мешочек? Полтораха тогда.

— За мешочек?..

— Тебе полтораха, дурень. И мешочек.

— А… — Марк пытался вкачать сложную абстинентную математику. — Ну давайте.

Сел в маршрутку, вышел через пару остановок и с третьей попытки отыскал районного барыгу, сутулый капюшон на ножках, с которым контачил Йен, — барыга должен быть трудноуловим, иначе его существование быстро прекратят конкуренты или мусора; кому надо, тот найдет. У этого поца был нормальный, не сильно бодяжный. Они были шапочно знакомы, тот Марка даже узнал. Йен часто у него покупал — и ему, как главному добытчику, всегда «протягивали», то есть отсыпали больше, чем другим, за то, что знал, где купить.

Полтора каса плюс остатки с прошлой недели (барыга в долг не давал, не идиот, и вообще успешные барыги не идиоты). Ладно, хватит грамма, давай. Грамм — каждому по два раза, если разбавленный, может, даже чуть-чуть останется, нормас. Вот только странно — выходило дешевле, чем всегда говорил Йен. Вот это вам, конечно, здрасте-здрасте, нужно будет обсудить. «Придется обсудить с Йенам», — залихватски решил Марк.

Прошел пару долго тянущихся, каждый с адов круг, дворов. Нашел нужную, просевшую, как посреди болота, хрущевку. Надо было все делать быстро, пока еще рано, пока остальные не собрались и не хватились, что Марка и Даши с ними нет. Кривые перила, рассада в обрезанных бутылках на окнах — букеты любимой девушке, бери не хочу, — поднялся на второй этаж. Нажал на кнопку звонка и вздрогнул от громкого дребезжания, будто звонок вывели в коридор.