Чтение онлайн

Как-то Марк пришел почти без денег. Выходил из квартиры, шатаясь между прыгающими стенами, не забрал с пузатого комода мятые купюры. Понял на полпути и завыл, но решил не возвращаться — было уже близко, ребята угостят.

— Пиздец, братан. — Йен смотрел на него неотрывно — голубые глаза в кумарном стекле, в небольших стеклянных аквариумах. — Ну пиздец.

— Ну! — кивнул приятель Йена и отвернулся, светя загноившимся затылком, куда к надрезу обычно прикладывал марлю с разведенным герычем — вены уже глубоко залегли под кожу везде, и в паху с подмышками тоже.

Марк стоял как пришедший куда не звали. Они с Йеном одновременно посмотрели на Дашу. Та слегка вздернула брови и отвернулась.

— Есть у кого? — Марк заволновался, что не дадут. Никто не любил делиться. Каждая доза вызывала приливы жадности — потому и отъезжают, хотят вмазать себе побольше. — Дайте кто-то! Ну пожалуйста, дайте! — Нормально попросил, нормально же попросил, что они все?

Ах у сосен, ох у ели зайцы прыгали и пели! — шутили на филфаке, когда Марк туда еще ходил.

Рядом с незнакомой, уже вмазавшейся девахой лежала горка шприцев, ремень и почти пустая баночка с мутной жижей. Марк подошел, взял стафф и уселся в углу лестничной клетки. Чертыхнулся, ударившись головой о шершавую стену. Дал себе зарок, что никогда больше не выйдет из дома без денег. Пусть эти суки заранее кладут, если мозгов не хватает вовремя вспомнить. Твари.

Доза была для Марка маловата, но взяла.

Показалось, что загноившийся надрез на затылке сидящего рядом парня раскрывается, кожу растягивают тонкие серые пальцы, а из глубины раны виднеется улыбающийся рот с кривыми желтыми зубами, — но через несколько секунд все исчезло, и Марк снова задышал. Ничего страшного, просто подслеповатая Василиса Прокопьевна, мама Лары, собиралась к дочери и перепутала локации, чуть не испортив праздник детишкам.

Все было в порядке, начинался вечер — кончалась жизнь.

— Ты кто?

— Пиздец!

— А чего такой толстый?

— Я не толстый, я полный! — шутили на филфаке, когда Марк туда еще…

Япония совершала экспансию в ветхой душе Лебедянского, говорила сердцу, как биться, и легким — как дышать. Взволнованно учащенно или медленно, застывая в шоке. Япония смогла заменить собой преподавание в вузе, что было даже хорошо: ответственности меньше, никакие студенты больше не ломают нос за невыставленную оценку.

Япония была хороша — мудра, спокойна, величественна. Лебедянский на следующий же день после встречи с козлобородым скупил чуть ли не половину книг о Японии из отдела регионоведческой литературы и еще кучу заказал в интернете, ускорив приближение к небытию недавно капнувшей пенсии. Теперь он восхищался неспешностью и вдумчивостью японцев, казалось, они знают ответ на какой-то еще не заданный вопрос и несут его смиренно, не кичась.

А уж как был хорош дзен-буддизм.

«Позволяет достигнуть просветления, — читал Лебедянский в одном потрепанном фолианте, купленном за бесценок. — Последователи дзен-буддизма не полагаются на богов, они следуют по своему духовному пути под руководством учителей. Однако это путь одиночества, настоящий дзен-буддист идет один, с широко открытыми глазами, — на этом месте у Лебедянского аж затрепетали старческие веки, — не зависит ни от кого и остается сам с собой, в самом себе». — Лебедянский кивал. Да, дескать, да, все так и есть, как точно они попали.

Руководством учителя пришлось пренебречь: где этого учителя найти? Козлобородый уже уехал презентовать свои книжки в следующий город. Пришлось ползти по духовному пути самому, действительно в одиночку.

Лебедянскому писали (ему действительно казалось, будто на каждой бумажной и онлайн-странице писали именно ему), что дзен-буддизм и практика дзадзен помогают справиться с депрессией и тревожностью, снизить стресс, улучшить сон, иногда и облегчить хроническую боль (а как раз спина!). Запомнив, что мудрость и покой уже внутри него и их нужно только аккуратно пробудить, Лебедянский начал практиковать медитацию.

Не представляя, где заказать специальные плоские подушки дзабутон, о которых столько писали в инструкциях и новомодных чек-листах, он распорол кухонным ножом обычную спальную подушку, вывалил из нее половину синтепона и грубо зашил. Синтепон еще долго валялся в спальне, забившись в углы и приманивая пыль, как душа — вопросы. Нина захаживала и смеялась. Шутки ради пыталась пнуть комья под диван и стол, но проскальзывала сквозь них бестелесной ногой.

Лебедянский пытался даже организовать в спальне сад камней, но сдался, и натасканные за неделю булыжники пришлось свалить в коридоре, у входной двери, где они валялись еще долго. «Что, Сергей, взлетную полосу строишь?» — шутила жена шахматного алкоголика, показывая темно-оранжевые, как ее компоты, зубы. «Посадочную, посадочную полосу он строит!» — подыгрывал шахматный алкоголик, игриво поводил рукой, как будто заходя на посадку, и падал на табуретку, готовясь к первому стаканчику.

И Лебедянский медитировал на выпотрошенной подушке, старался привести себя в «состояние философских вопросов и успокоения тела». Поза лотоса: горбатая спина выпрямлена, узкий подбородок приподнят, костляво-кадычная шея вытянута; ровное дыхание; полуприкрытые глаза, чтобы не отвлекаться, но и не уснуть. Если бы все это увидел кто-то давно практикующий дзадзен, он пришел бы в тихий ужас и проследовал бы к выходу из квартиры не спеша, в соответствии с дзен-буддийскими привычками, подавляя в себе желание побежать, вылететь из этой кунсткамеры, не захлопывая дверь. Но Лебедянскому медитация будто бы помогала, он стал чуть крепче спать. А еще чуть меньше ненавидеть и подозревать всех вокруг — времени на это теперь оставалось меньше.

А ведь были еще статьи: он вернулся к истории, хоть и так, буквально одной ногой. Писал о Японии, переосмысливая все о ней прочитанное. Исторические журналы — а иногда и литературные, в мелкие разделы — брали, хоть и без особого восторга, молча, присылая когда по семьсот, когда по тысяче двести рублей гонорар. Как-то прислали тысячу восемьсот, и Лебедянский понял: вот оно, счастье. Можно купить молока и новый чайник, а то старый уже досвистелся.

Нина и сама не поняла, больше того, даже не заметила, как стала призрачкой. Просто обнаружила себя такой — и все. В размытом полупрозрачном серо-голубом мире, где только зеленым подсвечивалась гниль и красным — опухоли.

Она обнаружила себя призрачкой через пару дней после смерти. И, пока пыталась разобраться, что происходит и как заставить эти призрачные ноги двигаться быстрее, чуть не пропустила свои похороны (чего никогда бы себе не простила!). «Хоть бы поплакал, сволочь», — подумала тогда она, глядя на Лебедянского.

Теперь ее окружали только призрачки. Призраков — в смысле, мужиков — тут не было. Да и правильно, при жизни творят с женщинами всякое, хоть теперь пусть не мешают.

К обычным, живым людям нужно было как бы спускаться. Не физически — так-то призрачки ходили грузно, горбясь, пригибаемые силой адовой тяжести, ногами прицепленные к земле, к той же, что живые. Нужно было менять слой, уровень измерения, чтобы явиться к живым, поговорить с ними.

Тут все сами по себе волочили свои телеса, никому из призрачек не было дела до остальных. Иногда они, на что-то засмотревшись или о чем-то задумавшись, врезались друг в друга, и по бесплотным телам проползало легкое электричество, в горле запускалась тошнота. Но все сходило на нет через пару минут, и каждая шла дальше. Еще могли проходить через двери, стены — любые конструкции, но сквозь пол и землю не проваливались. Что Нину радовало, так это карманы. Глубокие, как колодцы, неиссякаемые, как злость. В правом кармане ее вязаной жилеточки лежал портсигар, который пополнялся сам по себе. Во внутреннем левом — фляжечка с коньяком, тоже бесконечным (хоть Нина никогда не любила и не носила — даже не имела — фляжки; сначала пытались ей засунуть ее родной стакан со скалами, но тот не умещался в кармане, выпирал и выпадал, так что плюнули — не на голове же ей стакан этот носить. Отобрали у бомжихи-призрачки из соседнего района фляжку и запихнули Нине, а бомжиха, решили, пусть просто с бутылкой сидит, ей не привыкать. Реквизита на всех не найдешь, в стране граждане мрут как мухи — в женском отделении-то еще ладно, а вот в мужское нынче каждую минуту поступают пачками. Конечно, призраки и призрачки бродят не вечно, со временем рассеиваются, но с каждым годом их появляется все больше, при создании мира никто на такое количество не рассчитывал, а соответствующего бюджета на инвентарь не выделено). Сигареты были с приятным послевкусием керосина, а в коньяке отчетливо ощущались нотки земли, бесконечное призрачное счастье. Хотя счастье это быстро приелось, как приедается и обессмысливается любая радость, длящаяся дальше положенного.