Чтение онлайн

Японское правительство, оказывая помощь союзу земледель­цев, предоставляло средства на строительство складов – желе­зобетонные фундаментные блоки, листы оцинкованного кровельного железа, лесоматериалы – и оплачивало до восьми процентов общей стоимости строения. В некоторых местах на южном Са­халине такие склады стоят и сейчас, один из них — в Чапланове.

– Вот здесь, — тычут мои консультанты на окраину поля, — жил большой староста, недалеко находилось какое-то общежитие. Когда мы в него заходили, то в комнатах уже было совсем пусто. В этом месте стоял столб — наблюдательный пункт пожарной охра­ны. Наверху огороженная площадка, лесенка к ней вела. Столб был высокий, метров около десяти, с него далеко видно было в обе стороны. Через дорогу от общежития красовался публичный дом. Красный фонарь там долго висел, а вот обитательниц — мужчи­ны не могут скрыть усмешку — уже не было. Знакомый офицер рассказывал, что дамочек сразу же, осенью сорок пятого, отпусти­ли на все четыре стороны. Хозяев заставили, чтоб выплатили им все, что положено: выходное пособие, отпускные... Да, недалеко тут стояла гостиница.

Гостиница? Стоп! Я знаю человека, который летом сорок ше­стого года проживал в ней. Это Василий Афанасьевич Уткин, жи­тель Пятиречья. Когда-то я учил его младших дочерей, потом вну­чат. Теперь Василий Афанасьевич овдовел, живет один. Пересту­пив порог дома, я оторвал его от книги, но он рад любому гостю и воспоминания начинает пространно, с демобилизации. Для крат­кости из его рассказа выбираем лишь то, что связано с нашим по­вествованием.

– Назначили меня на лесосеку мастером, а в лесозаготовках я был новичком, почти ничего не знал. Мне тогда японский мастер помогал. Поскольку он японец, то мастером назначили меня, а его определили мне в помощники. Разговаривал я с ним при помощи книжечки-разговорника, объяснялись и на пальцах. Японец был вежливый, терпеливый, мне объяснял все, многое сам за меня де­лал. Бригада моя состояла из японских рабочих. Работали они хо­рошо, аккуратно. Я ими был доволен. А по выходным они уго­щались сакэ. Напьются, бывало, пошумят, поскандалят между со­бой, иногда и поцапаются, а утром в понедельник просят меня: «Вася-сан, не говори начальнику! Начальник дурной много!» На­чальник наш, русский, действительно, умом не отличался, горь­кую глушил без меры да матерился. Боялись его японцы. Заготав­ливали мы лес на массивах, недалеко от Мидзухо. Командирова­ли меня туда, пришел я к старосте. И сейчас помню, звали его Като. Он неплохо говорил по-русски. Нарисовал он иероглифами писульку и послал меня с ней в гостиницу. Хозяин встретил меня хорошо, провел в комнату. Там лишь циновка и маленький кру­глый столик. Стульев нет, кровати нет. На ночь постель вынима­ли из ниши и стелили прямо на пол. Жил я у них полмесяца, мо­жет, больше.

Привозил я съестных припасов на неделю. Ребятишки, дети хо­зяина, как хлеб увидят, кричат: «Пан! Пан! Еруси!» Хлеб, значит, хорошо! Дня за два уметут мой хлеб, потом кормят меня своей пи­щей. С хозяином иногда за ужином выпивали, хотя сакэ – слабое питье. Хозяин плеснет себе на донышко и смакует весь вечер. А я — стакан залпом. У него и глаза на лоб. Потом я его нашей вод­кой угостил. Выпили бутылку на двоих, японец окосел, хвалить стал: русская водка, да еще стаканом, — еруси!

– Чем занимались жители Мидзухо?

– Как чем? Крестьянствовали.

Тут у нас есть возможность получить сведения из первых рук. Нам поможет японка Мацудатэ Савво, все село ее зовет про­сто Сава, давняя знакомая моей семьи. В самом начале шестиде­сятых годов мы в Чапланове были соседями, нас разгораживала лишь стенка в ветхом домишке. Муж Савы, кореец Ко Че Черо, теперь уже покойный, работал в старом здании школы истопни­ком. Жили они в двух маленьких комнатах, с немалой кучей ребя­тишек. Наши дети были моложе, но играли они вместе. Жили мы добрососедски года полтора-два. И теперь Саву вспоминаем до­брым словом, когда встретимся, — рады ей. Сава живет нынче с дочерью и внучатами в новой квартире. Тут целая улица двухквар­тирных домов, выросших на том месте, где когда-то стояли ста­рая школа и наш домишко. Нестареющая Сава рассказывает, что недавно ездила в Японию, повидала там совсем старую мать, се­стру, познакомилась с многочисленной родней. Вспоминали про­шлое, погрустили, что жизнь прошла врозь, порадовались позд­ней встрече.

– Где вы жили до сорок пятого года?

– Усадьба наша находилась на хуторе Кавакита, в несколь­ких километрах от Футомата. Было там домов, — Сава на минуту умолкает и, загибая пальцы, видимо, перечисляет поименно сво­их давних соседей, — пожалуй, семнадцать или восемнадцать. Семья имела корову, свинью с поросятами. Куры бегали по дво­ру — десятка полтора-два. Была у нас лошадь, работяга. На ней пахали, отец возил молоко на сельский молокопункт, часть уро­жая на склад, получал там удобрения. По первому снегу вывози­ли сахарную свеклу на станцию Футомата, грузили в вагоны. Кто не сдавал свеклу, тот не получал сахара. С весны до осени семья работала на земле. Сеяли горох, пшеницу, ячмень, гречиху, овес. Были на огороде тыквы, росла кукуруза. Осенью засаливали по­мидоры, огурцы, капусту.

Уместно тут еще раз полистать книгу «30 лет Карафуто». Ока­зывается, на южной части острова производилось до сорока ви­дов сельскохозяйственных культур. В их числе были голозерный ячмень, картофель, баклажаны, морковь, фасоль, турнепс, брюк­ва. Проходили по отчетам земляника, клубника. В числе техни­ческих культур немалое место занимали мята и лен. Для продажи производили зеленый горошек, сою, конские бобы, просо. Чапла­новские старожилы добавляют, что тут было много яблонь, в ны­нешних Бамбучках – слив. Даже упоминают японца, который вы­ращивал на клочке земли рис.

Об уровне развития животноводства могут кое-что поведать хотя бы эти несколько цифр. В Маока, включая Нода (Чехов), име­лось в крестьянских хозяйствах 1 149 коров, 264 быка. Иных дан­ных мы не нашли, возможно, скот содержался еще где-то. Извест­но лишь, что в 1934 году в Маокском уезде было произведено 32 тонны 373 килограмма сливочного масла. Пожалуй, стоит снова добавить цифры из экономического обзора специалистов граж­данского управления Южно-Сахалинской области. К весне 1946 года на Южном Сахалине значилось 15 тысяч лошадей, 20 тысяч голов крупного рогатого скота, около 4 тысяч свиней. Насколько точны эти цифры, трудно судить, так как к этому времени мы уже успели кое-что реквизировать у японцев.

– Богато ли жила ваша семья? – спрашиваю у Савы.

– Не знаю. Богаче нас были те, у кого имелось больше скота и земли. А у нас одна корова да одна лошадь. Отец зимой уходил на заработки в лес. Может, и небогато мы жили, а хорошо тогда было. Когда наша семья уезжала в Японию, я так плакала, так плакала...

– Земли у вас много было?

– Об этом отец знал, я тогда слишком юной была, чтобы инте­ресоваться. Земли тут хватало, были бы руки. А молодежь уходи­ла на войну или на учебу в города. Старики да дети, что они мог­ли сделать?

Различные источники говорят, что земля переселенцам дава­лась на правах аренды. Однако после того как на участке были построены дом, хозяйственные помещения, поставлен скот, если земледельческие работы были выполнены более чем наполовину, то по требованию арендатора земля передавалась в его собствен­ность. Большинство крестьян владели небольшими земельными участками. Если число крестьян, имевших менее трех гектаров обрабатываемой земли, принять за сто процентов, то те, кто имел до пяти гектаров, составят 41,5 процента, до 10 гектаров — 15 процентов, а до 15 гектаров — всего 2,7 процента. Так что име­лись все основания считать Хосокаву Ёкичи богачом.

Война – это высочайшее напряжение всех физических сил на­рода, это лишения и тяготы, потери физические, материальные и моральные. На труженика давят со всех сторон, нищание его не­избежно. Уже к февралю 1942 года в Японии система нормирован­ного распределения риса была распространена на всю страну. На Карафуто, как сообщается в том же экономическом обзоре, еже­месячная норма составляла 12 килограммов рису на взрослого, 7 килограммов на детей, 120 граммов сахару. Раз в три месяца вы­давали два куска мыла, 200 граммов соли, 1,5 килограмма специ­альных соусов.

Савво Мацудатэ вспоминает:

– Мама варила сначала сахарную свеклу, нарезанную тонки­ми ломтиками, потом отжимала. Жом шел корове, а жидкую мас­су снова варили, варили, пока она не становилась вязкой. После на медленном огне кипятили опять. Получалась вязкая коричневая, почти черная масса. Ее и потребляли вместо сахара.

Еще до начала войны с США были самораспущены политиче­ские партии, профсоюзы, а взамен сформирована «Ассоциация помощи трону». Есть основание предположить, что в Мидзухо функционировал деревенский совет «Ассоциации». В одном из протоколов допроса упоминается, что Курияма Китидзаемон яв­ляется советником какого-то сельского совета. Скорее всего это как раз и был совет «Ассоциации помощи трону». В обязанно­сти его членов входило проведение различных мероприятий, ко­нечной целью которых было внушение крестьянам чувства от­ветственности всего народа за судьбу Японии. В деревнях сове­ты «Ассоциации» создавали «рампохан» – «соседские общины», объединявшие 10-12 или немного больше семей. Савво Мацудатэ вспоминает, что у них на хуторе был свой десятник, отец ча­сто ходил на какие-то собрания. «Соседские общины» принима­ли участие в распределении продовольствия и предметов быта, агитировали за подписку на военные займы, за бережливость, призывали членов общины отдать все силы «священной» борьбе, идти на самопожертвование во имя императора и будущей побе­ды, так что вряд ли у японского крестьянина была возможность разбогатеть.