Трещина в могильной плите
Шрифт:
Когда отец с утра проверил телефонные провода, то уже, видимо, знал – они обрезаны. Эд сделал это для того, чтобы в случае поражения отец не смог бы вызвать себе на помощь. Куда же запропастился мобильник Эда, можно было только догадываться. Эд отчего то хотел ощутить себя, в некоторой степени, героем. Отца не станет. Прекратятся побои, ссоры, прочее. Больше никто не будет заставлять Эда вводить животным яд в кровь. Никто не запретит ему стать музыкантом, наконец. Это было что-то очень личное.
Все комплекты ключей висели прямо у двери. Отец не взял их.
«А может, он и не собирался меня останавливать? Может, хочет, чтобы я нашел его и дал повод убить себя?»
Эд взял ключи, в спешке чуть не обронив их по пути. Требовалось смыть с себя кровь и закрыть рану пластырями, а потом… Потом, найти револьвер отца.
Эд зашел в ванную, чтобы поглядеть на себя. Зрелище было дерьмовым: правый глаз сильно заплыл, и над ним красовался свежий шрам. Перекись водорода зашипела, когда Эд нанес ее поверх, и начала щипать. Отец учил его в детстве обрабатывать раны самостоятельно. Часто раны появлялись из-за отца. Например, когда тот затушил об Эда сигарету.
Несколько пластырей ушли на лоб и правую щеку. Видимо, Эд каким-то образом распорол ее. Теперь она ныла и неприятно кровоточила. Когда он закончил обрабатывать раны, требовалось заняться важным делом – то есть, конечно же, поскорее заколоть Марти ножом. Прилюдно. А еще лучше…
Эд предположил, что револьвер хранится в кабинете отца и побрел туда. Руки дрожали и непослушно дергались. Связка ключей выпадала из рук уже пятый раз, и Эд мысленно обругал себя за не собранность. Он не мог объяснить себе некоторую ненависть к отцу, которая так явно проявилась в этот день. Она была в сто раз сильнее, чем обычно.
Наконец раздался щелчок, и дверь в кабинет бестолково открылась, открывая Эду большое помещение с огромным дубовым столом у окна слева и старым, большим шкафом справа. Эд медленно шагнул внутрь. Вопреки всем страхам, ничего не произошло. Оттуда никто не выскочил. Все хорошо.
Внутри было темно и тихо, словно там никого не было много лет. Эд двинулся к столу. В нем было три ящика, которые требовалось открыть. Во всех лежали какие-то документы, и Эд уже начинал терять надежду, как вдруг Эд заметил еще один небольшой ящичек, чуть правее. Это был не тайный ящик, просто у кого-то глаза были совсем плохи.
Самый маленький ключ из связки подошел идеально. Замок не издал звука, открыв отцовские внутренности. Ну, разумеется.
Он был здесь.
В оберточной бумаге, смазанной какой-то неприятной бесцветной и липкой жидкостью, среди коробки с патронами и каких-то мелких деталей. Прекрасный, слабо отливающий металлом, божественно опасный револьвер отца, который Эд собирался использовать.
Наверху раздался скрип, заставивший подскочить и захлопнуть ящик.
«Он же мне не пригодится? Зачем я вообще это делаю?»
«Мой отец сошел с ума», – сказал он себе. Да, так и есть. Эдди в агонии очнулся ночью, когда Марти поднимался по лестнице. И он смеялся, черт побери, смеялся. Говорил что-то сам себе, бубнил неразборчиво. Это ненормально. Напевал песню про Марти Роббинса. Говорил, что тот мертв, что бутылка пуста… Нечто в этом духе.
Да, это ненормально. Эд открыл ящик резким движением и достал револьвер. Он чувствовал себя таким злым только однажды – когда работал над своим альбомом.
Эд закрыл ящик на ключ, на всякий случай.
Это было не так уж давно – прошло всего лишь полтора года.
Эд был самоучкой. Он привык запираться в подвале, часами играя на барабанах, клавишных и гитаре под любую музыку, что любил. Спустя четыре месяца учебы ему удалось получить концерт в театре. Это было единственным счастливым событием во всей жизни Эдварда, как он всегда считал. Тогда он поклялся себе создать группу. Это себе обещают все дети, да?
Он был разочарован в поиске участников. Никто не был достаточно смел и музыкально настроен для того, чтобы играть с Эдом. Они боялись идти туда, куда он им показывал. Он показывал… Самую жуткую музыку на свете. Бог не даст соврать – так оно и было.
Была и куча невыполненных обещаний от жителей Трэмсвилла, которые говорили, что им нравится «звук». Они говорили, что не могут дождаться того, чтобы сыграть с Эдом. Но зачастую они даже не приходили на репетицию – и Лоуренс плакал, плакал, как маленькая девчонка.
И тогда появилась «After Life». Эдвард купил кассетный магнитофон за триста долларов и записал весь альбом. Он создал сто копий, распространил их по магазинам и отправился на радиостанции, прося трансляции. Эд объехал весь штат Джорджия на скутере, расклеивая листовки. Раз в неделю он ходил в магазины, чтобы забрать прибыль от продажи своих кассет по консигнации. Прибыль была ужасно неблагодарной, а ни одна станция так ни разу и не прокрутила «AL» в эфире. Эд остановил продвижение «AL». Он начал ненавидеть свой альбом. Ему постоянно звонили люди, которые звали его играть в свою группу. Они находили его номер в листовке, и было иронично и больно одновременно. Эд так ненавидел свой альбом, что от одних только воспоминаний у него ехала крыша.
«Сначала возьми его в руку. Вот так Эдди, все верно, левой рукой в обхват за ствол. Дулом вниз, рукояткой влево, ты не забыл? Теперь патроны. Все шесть штук в ладонь. Держи их аккуратно, черт побери. Теперь откинь дверцу и поверни барабан. Нижняя выпуклость должна совпасть с выемкой».
Отлично, Эдди. Отлично!
Слова отца звучали в голове. На этот раз они сыграют пользу, только не для Марти Лоуренса, видимо. Это казалось забавным.
«Вращай его на себя и заполняй камеры патронами. А теперь закрой дверцу. Не вздумай взводить курок или делать что-то еще. Никогда не храни его на взводе, иначе пружине конец. А теперь давай, покрути его на руке».
Впервые в жизни Эду удалось повторить легендарное ковбойское движение, и он улыбнулся: прошло так много лет, а истины все те же.
«Что теперь ты будешь делать, придурок? Чего ты лыбишься? Положи его обратно и забудь весь тот бред, что напихал себе в голову. Если даже и не бред, то точно не твое дело».
Такие мысли в голове мешали представлять себя участником съемок вестерна. Вообще, редко когда у Эда получалось мыслить адекватно. Школьный психолог говорил, мол, парнишка, да ты неспособен рассуждать здраво. Ты должен понимать, что этот мир реален. Вот так он говорил. Потом этот самый психолог ходил напиваться с папашей и блевал прямо во дворе Лоуренсов.
Но мир не был реален; отец страдает какой-то очередной формой своей, видимо, шизофрении, а сам Эд, накинув пальто, идет стрелять в папашу. Лоуренс-младший усмехнулся и вышел из дома, закрыл дверь, надеясь, что делает это не последний раз в своей жизни. По пути он вломился в сарай и достал оттуда один пакет с ядом. Из дома он захватил ломоть мяса.
Эд заметил отцовскую собаку. Подходить к ней ему не хотелось – она выглядела просто ужасно, потому что была больна. Но он пересилил себя.