Третья истина
Шрифт:
–Вы бы хотели вернуться туда? Очень? Значит, вы скоро уедете? – спросила Лулу тоненьким голосом, когда чудесные слова утихли.
– Почему скоро? Пока такой возможности нет.
Лулу перевела дыхание.
– А как же эти все слова получались в голове у Пушкина? Такими шеренгами волшебными приходили?
– Откуда берется все гениальное? От Бога. Это редкость, даровано единицам. Вот – Пушкину. И что происходит в голове у творца, как это рождается – не знает никто. Волшебство? Да, подходящее слово.
– А Пушкин уже давно умер?
– Он не умер. Он погиб.
– На войне?
– Нет, на какой войне? На дуэли. Его убил Дантес! Представь, Елена Александровна, говоря о дуэли Пушкина, всегда плакала.
– А мы в этом все-таки совсем разные с ней… Я вот совсем редко плачу и от такого не стала бы… А он что – француз, как дед Антуан, как маман??
– Француз, служил в России, в Кавалергардском полку, шалый, четыре десятка взысканий по службе. У Пушкина, видишь ли, была юная красавица – жена, и Дантес сумел произвести на нее впечатление.
– Это она виновата! Какое впечатление, когда – Пушкин???
– Ну, женщина, почти девочка, что ее винить.
– А другие? Дантеса этого товарищи? Родители? Он чт им – не позор семьи? Они не сказали: Это же – Пушкин, гений! Извинись, сейчас же!?
– Александрин, способность распознать в человеке гения и приложить к нему особые мерки – тоже дар небес, и тоже – удел немногих. Ну, пусть не единиц – десятков. А большинство – это ...
Он провел пальцем резкую черту в воздухе, и Лулу показалось, что он и скажет сейчас что-то резкое, но он закончил спокойно:
–... а большинству – это не дано. Нет, останавливать Дантеса не стал никто. Друзья поддержали его и участвовали в гнусной проделке, разослав издевательское письмо о Пушкине многим адресатам. А приемный отец Дантеса, нидерландский дипломат... Ты знаешь, что он сделал? Разжег вновь ссору, когда ее почти удалось погасить.
– Дурак какой!!!
– Не спорю.
– И… Пушкина застрелили? Этот Дантес? Сразу?
– Да сразу. С одного выстрела, но умер он не там, а у себя дома, на Мойке.
– Мойка?
– Река в Петербурге, ее набережную называют так же.
– Он успел сказать жене, что она – предательница?
– Ну что ты, Александрин, он даже не хотел пугать ее стонами. Знал, что пропадает, и боялся оставить беззащитной.
Слезы, которым, видимо, не было, часом раньше, дела до острых ногтей Доминик, впившихся в беспомощное ухо, полились сплошным ручьем. Виконт, сообщавший печальные подробности довольно бесстрастно, по крайней мере, спокойно, замолк и с некоторым удовлетворением завершил:
– Так что, позволь мне судить, кто на кого похож!
Обиды и унижения сегодняшнего дня на миг промелькнули в сознании Лулу и показались ей мелкими и ничтожными. Не стоит же из-за всего этого вызывать мать на дуэль? А вот Виконт мог пострадать на дуэли, где-нибудь в своих странствиях …
– Это ссора, как у вас, когда вы были в Италии?
– Александрин, – выдохнул он и засмеялся, – разве речь обо мне? Это кощунство! Сопоставляй величины!
Ну, раз он не хочет говорить сейчас о себе, пусть расскажет еще о поэтах, лишь бы говорил. Лишь бы не ушел!
И Виконт действительно рассказывал еще долго, часа полтора, до тех пор, пока истомившийся Пузырев не рискнул вызвать его из библиотеки. Лулу пошла к себе в комнату. Ей было что обдумать и чем заняться...
ГЛАВА 8. ВАЖНЕЕ ВЕРКИ И МАМАН.
– А, милчка, ты-то мне и нужна – чья-то рука фамильярно похлопала ее по спине.
– Для чего? – нетерпеливо отозвалась Лулу, не сомневаясь, что это Вера, и продолжая восхождение с первого этажа на второй.
– Отчего ты такая сердитая? – вкрадчиво проговорила новая горничная. – Я твои наряды хотела пересмотреть…
– Смотрите…– не задерживаясь, равнодушно ответила Лулу.
– У-у, какая смешная! Без тебя нельзя. Может, там оживить чего или подправить. Я, не смотри, я и у модистки поработала, умею! Так бантик какой прицеплю – другое платье! Ты что, наряжаться не любишь? Пошли, пошли, милчка, я тебя красоточкой сделаю!
Все еще нехотя, но уже несколько заинтересованная, Лулу развернулась в сторону своей комнаты.
Но особого усердия в пересмотре платьев Вера не проявила. Наскоро передвинув все вешалки, она извлекла почему-то гимназическую форму и заявила, что на ней нужно освежить воротник.
Так, значит ничего интересного. Лулу, хмуро глянув на ненавистную форму, направилась к дверям.
– Да постой, говорю же тебе, хочу кое-что померить. Куда бежишь? На пожар, что ли? Вот скажи, лучше… Кто этот молодой, что с вами кушает? Брат, что ли твоей мамаши? Еще наверху живет… Ты что, не понимаешь, о ком говорю? Ну, не тот плюгавый Алексей, или как там его, а другой, высокий довольно, и одет так по-господски…
Лулу прекрасно поняла о ком речь, потому и остановилась, как вкопанная…
– Как это кто? Это же Вик… ой!… то есть Шаховской Поль Андреевич!
– Да, вот-вот, я тоже так слыхала. А чего еще – Поль? Не русский, что ли? Как мать, французик? Вроде, скорее на поляка смахивает, или на чеха? Я, как война началась, разобралась в них… Да ты сядь, что стоишь? Хочешь, кружевной прилажу?
– Это форма. Не разрешают.
– Ну, на другое прилажу, какая разница? Давай, давай, не таи, не томи: не русский?
– Русский. Это просто так зовут, и он не брат совсем никому. Маман не брат.
– А он ничего, симпатяга, и фигура такая… правда? Или не понимаешь еще ничего? Даже красавчик, подбородок какой, видала?
Лулу испытывала какое-то двойственное чувство: поговорить о Виконте – это такое интересное дело, но тон разговора смущает.
Она все же не ушла и сдержанно объяснила самое простое:
– Он тут учитель моих братьев и меня.
–Так он просто гувернер! – Вера, как будто, чему-то обрадовалась. – А заносчивый-то какой! А сам – нашего поля ягода!