Чтение онлайн

– А у нас, в гимназии делали спектакль про ребенка без родителей – сиротка это называется. Я была мачеха.

– Значит, имеешь представление.

– А сиротка была Агаджанова – она такая толстая и румяная. Когда она вышла и спела, что умирает от голода на морозе, все так похохотали увесисто, – вспомнила Лулу Тонино словечко. Виконт только брови приподнял.

– А еще она на голову выше меня, а я – ее злая мачеха, обижаю сиротку, представляете?

– Что же не наоборот? Любишь характерные роли?

– Просто так выбрали! А я, между прочим, побила эту Агажданову и в жизни настоящей, недавно совсем. На тех днях!

– Побила эту румяную великаншу? Хм… И стоило?

– Очень стоило. На всей земле она самая противная. Я бы и еще ей дала, но с ними надо словами.

– Конечно, вы же девочки! – Лулу с огорчением уловила нотки равнодушия. Вообще, он говорил, как бы, не вдумываясь, и не глядя на собеседницу.

Они приехали. Лулу сказала:

– Удивительно. Я столько живу в Ростове, но не представляла, что где-то здесь есть театр. Смешно?

– Смешно. Кстати, я тоже тут не бывал.

– Вы тоже первый раз в театре?

– Ты шутишь? Я сказал, что не был в Ростовском театре. Посмотрим, многого ли я лишал себя. Впрочем, это, кажется, гастролеры.

Из магазина, на вывеске которого красовались замысловатые головные уборы, вышли две богато одетые дамы, одна из них – под руку с солидным господином.

Вторая, та, на которую посмотрела Лулу, вдруг удивленно и оттого громче, чем, очевидно, хотела, сказала своим спутникам:

– Это же Поль Шаховской! Он что, в Ростове? И что это за ребенок с ним?

Она чуть приостановилась, другая, потянув спутника за локоть, тоже замедлила шаг, и обе поздоровались с Виконтом, похоже, собираясь начать с ним разговор. Но он, ответив легким кивком, прошел мимо.

– Это кто? Такие нарядные?

– Кто? – задумался на ходу Виконт, – затрудняюсь тебе ответить. Не помню.

Дальше спрашивать не было времени. Они едва успели снять верхнее, причем Лулу стянула понезаметнее фартук и подсунула его под стойку гардероба, пока Виконт отдавал одежду и брал номерок. Проходя мимо большого зеркала, Лулу посмотрела, как они выглядят. Какой же он большой там, в зеркале! Лулу ему чуть-чуть выше локтя. Оба они одеты не особенно нарядно. На нем тот самый «серый походный». Значит, все-таки, по делам здесь… Добрый друг, воротник рубашки апаш, поражает белизной… И как же красиво все это смотрится, он лучше всех здесь, подтянутый и спокойный. Лулу преисполнилась гордости, но мысли ее бежали вперед. Впервые в театре! Она была полна предчувствий.

Свет погас, едва они успели усесться на свои места, занавес потянуло вверх, и Лулу растворилась в сказочном зачарованном лесу, где красавица Весна с великолепными синими ресницами говорила с Дедом Морозом о дочке. Лулу ни на минуту не отрывалась от сцены. Как хорошо! Хотя все время немножко хочется плакать. Жалко бедных Бобыля с Бобылихой, жаль Купаву, ее обманул Мизгирь, и самого Мизгиря тоже жаль – ведь снежная девочка не хочет его любить… А уж саму Снегурочку жалко-прежалко. У нее холод в сердце, она не может полюбить никого.

Как Лулу удерживалась на самом краешке стула, да еще вся устремленная вперед, непонятно. Она раскраснелась и, кажется, вообще перестала моргать. Купава побежала топиться, а Лулу вцепилась в ручки кресла.

Свет зажегся, зрители стали расходиться. КАК??? Неужели все? Не может быть! Они же пошли к царю. Это должны показать. Она повернулась к своему спутнику за разъяснениями и только сейчас подумала, что он и не пытался ее как-то успокоить, что-то шепнуть, объяснить или хотя бы посадить нормально. Он даже не смотрел в ее сторону, а бесстрастно разглядывал зал, в настоящий момент – потолок.

– Это что, перерыв? – осторожно начала Лулу.

– Да, антракт.

– Как переменка в гимназии?

– Угу, – продолжая свой осмотр, согласился Виконт. – Ну, это все эклектика!

– Где? Кто? Это она виновата? Я такой не заметила!

– Нет, мы определенно отвыкли друг от друга, – покрутил он головой. – Эклектика к страданиям Купавы отношения не имеет. Это я так, себе.

– Значит, кончится все хорошо? Раз не имеет?

– М-м-м, нет. Для Снегурочки нехорошо.

– Как ужасно! А что же такое будет? Умрет?

– Здесь дело не в судьбе ее даже. Видишь ли, она неестественна среди людей, – он помолчал. – Ты как-то слишком прямолинейно воспринимаешь сказку, я бы сказал, событийно. Ты же большая уже, пора понимать – здесь символика, поэзия.

– Снегурочка, что же, никого так и не полюбит?

– Смотри сама. Только особенно безоблачного конца не жди. – Виконт вздохнул и с удвоенным вниманием стал рассматривать стены и потолок.

– Я первую часть так смотрела! Ничего и никого вокруг не видела…

– Это я заметил.

Лулу тоже возвела глаза к потолку:

– Это там эклектика?

– Эклектика, – еще раз вздохнув, сказал Виконт, – это механическое смешение стилей, композиция разнородных элементов.

– Виконт, почему я никогда не понимаю слов, которые вы говорите?

– «Никогда», нечего сказать, обрадовала! Раньше ты находила со мной общий язык.

– Ой, нет, я не то хотела сказать, я вас лучше всех вообще понимаю!

– Зато я перестал тебя понимать.

– Виконт! – тихо позвала Лулу и только, когда он повернулся к ней и прозвучало характерное для него: «Что?», содержащее больше утверждения, чем вопроса, она заговорила, разгоняясь и стараясь, чтобы нахлынувшее волнение не помешало передать смысл:

–Вы знаете, вы думаете, я вас забыла? Я вас все время ждала, даже во сне. Потом подумала, что вы не приедете, и все равно ждала и ждала. Я каждый день про катание помню, и лето скоро вообще, уже ведь ноябрь! А вы ведь в какой-нибудь Белокалитвенской, как же я могла верить? А как вы про летучего голландца недорассказали… Я даже, когда чего-то не понимаю в книжке, представляю, как вы скажете это – и сразу лучше!

Ни русский, ни французский язык не помог Лулу объяснить, как же она счастлива тем, что он приехал, как ей хорошо и уютно возле него, сколько бы непонятных слов он не наговорил. Она хотела как раз сказать, что не поняла-то всего две последние фразы и просто неправильно попросила объяснить, но свет потух, и ее горячие излияния были прерваны. Не находя больше слов, она уткнулась в его плечо. Через мгновение почувствовала на голове его руку и услышала очень ясно, видимо, он наклонился:

– Не нервничай, Александрин, ты же умная девочка! Ты в театре, столько интересного! Я-то здесь при чем?

Дважды он назвал ее сегодня умной и как-то совершенно по-разному. Кажется, вот теперь, это был прежний, «летний» Виконт, но Лулу все не могла успокоиться: он перестал обижаться? Она пыталась заглянуть ему в лицо: когда он сердится, радужки становятся гораздо темнее. Но цвета глаз было в темноте не разглядеть, а по плотно сомкнутым губам и спокойному взгляду, устремленному на сцену, ничего нельзя было понять. Лулу осторожно подергала его за рукав.