Чтение онлайн

– Когда это я тебе такое объяснять могла? – подозрительно спросила тетка.

– Не все, без подробностей, только что Поль Андреевич – бабушкин воспитанник. Я тогда маленькая была. А теперь выросла – сами говорите, скоро пятнадцать, Вы уже вот-вот замужем были... мне пора все понимать...

Тетка все еще качала головой укоризненно. Но ей, видимо, самой хотелось продолжать:

– Павел – сын подруги ее, Надежды. Там трагедия форменная приключилась. Его, Павла, то есть, отец себя лишил жизни, из-за карточного долга, чтобы семье хоть что оставить: такие долги на семью не ложатся по чести... Дворянам задолжал, не шантрапе какой! А Надежда, еще, когда выходила замуж по сильной любви, с семьей порвала. Шаховские, хоть и родовитые, но небогатые, а она – из Орловых, и жениха ей прочили, чуть ли не из царского дома. Так что это Павлу Андреичу самому Петру впору кричать: «У тебя породы нет!». А избранник Надеждин, мало, что не ровня ей, а еще на беду – игрок оказался! Семья-то и прокляни ослушницу. А Елена Александровна, она Надежду с юности знала, только та помладше была, не отступилась. Сына ее крестила и все мальчика привечала, особенно, когда подруга с горя от чахотки в этой самой Италии померла, там и похоронена. И до того полюбила крестника! Петр зубами скрипел от зависти, да ревности. Отец мой жену во всем одобрял, это ты твердо знай… Шаховского-отца, за то, что на смерть ради семьи решился, – уважал. В доме Павел с его полного согласия. Так что, Петр гадостями своими не только мать, он и отца-покойника оскорбил!.. Ой, Александра, это сколько ж мы с тобой тут сидим? Люди скоро ужинать придут, давай доедать... Тонька, если память ей вся эта катавасия вовсе не отшибла, вот-вот явится убирать, да приборы ставить для ужина...

– Но вы же сказали, еще была вторая ссора…? – Лулу обняла тетку и так умоляюще на нее посмотрела, что та сдалась:

– А как же. Хуже первой во сто раз. Это уже когда и Елена Александровна скончалась, а перед смертью, чтобы тот случай загладить, из своего, немалого состояния, львиную долю Павлу Андреичу оставила. Право имела перед Богом! Она его крестная мать была! А другим детям и так от отца состояние досталось! А Петр возьми, да и скажи – это про мать-то родную, вот ведь Ирод, что мать, видно, в воспитанника влюблена была, для себя самой его вырастила и еще хуже намеки делал. Дескать, если завещание обнародовать, то всякому станет такое понятно. Павел припозднился, даже на похороны не успел, приехал – хоть самого в гроб клади. И без того, как сумасшедший был, а тут еще сплетни эти, мерзкие, услышал!

Лулу отпрянула в ужасе:

– Что это вы, тетя, такое про Вик... и гроб говорите, так не надо говорить, это очень, очень нехорошее высказывание…от него просто страшно делается.

– Да не про Виктора я, про Павла, слушай, не обрывай! Говорю – значит, сама видала! Я на мачехины похороны в Петербург приезжала... Земля ей пухом, голубушке, ко мне всегда ласковая была, уважительная… Не то чтоб: «я – княгиня, а ты – Дунька с Дону!» И Пал Андреич такой же...а уж, кажись, мог бы тоже: «породы нет!». Куда, мне, Курнаковой, да еще с матерью моей покойницей, казачкой, до его кровей!.. – теткины глаза опять увлажнились и взгляд стал каким-то расплывающимся.

– Тетя, я не обрываю, что вы! Я просто... гроба испугалась... Вы говорите! В самом деле, должна же я понимать, что в семье творится!

Тетка посидела, горестно подпершись рукой, и молча следя за Тоней, действительно явившейся расставлять приборы к ужину. Тоня, видно, разобиженная давешним окриком тетки, подошла к ним, тоже не говоря ни слова, и потянулась убрать их тарелки. Тетка махнула ей рукой: «Ступай, это оставь!», а потом опять поймала ускользающую нить рассказа:

– Они с Петром сцепились на вечеринке у Семена, другого твоего дяди, он устраивал где-то в ресторане… Семен, дуралей, обрадовался, что жена в отъезде, а супруга у него, дай господи, строгая, закатил ужин холостяцкий, и обоих пригласил. Там Петр лишнего хватил, а, может, и Павел, хотя за ним не водится, но очень уж тосковал тогда… Слово за слово, и Петр ему, возьми, да выложи: такие, дескать, слухи, (хотя никому, кроме него, мерзавца, такая пакость и в голову не приходила!) молодого любовничка себе моя мать подготовила и сама себя всем выдала, раз столько ему завещала. Павел, как говорили, не то, чтоб пристыдить или на дуэль... сразу там же на него и ринулся. Оба сильные, дракам ученые, такую битву закатили, что весь ресторан расколошматили, человек пять их унять не могли. А когда уняли, и полицейские, и приятели семеновские, то Петра пришлось в приемный покой везти, а Павла Виктор из участка вызволял. Виктор, несмотря на то, что Павел брата измордовал, на его стороне был, уговаривал на Петькины слова наплевать и все, как мать велела, исполнить. Но Павел Андреич наотрез от всех денег отказался и хотел с семьей напрочь порвать. Только Виктор и Семен опять его тем взяли, что слухи пойдут… Тогда Павел согласился в доме остаться, при семье – у них там, в Петербурге знатный дом был, материно приданое. Только так остаться, чтоб вроде наемного, деньги получать, за какую-то работу. А ведь своего-то, законного, толику малую и получает на манер жалованья, вот какое дело приключилось! Завещание в узком кругу огласили, никто, кроме стряпчего и не знает, что Павел Андреевич по закону хозяин чуть не половины всего, что у семьи имеется.

Виктор мне говорил потом, что Павел Петру, когда тот, оклемавшись, потребовал поединка, так и сказал: «Убью, со спокойной совестью. Потому что сыном Елены Александровны вас больше не считаю». Это после таких, значит, слов о ней. И убил бы, вот что главное. Но Виктор памятью матери клятву с обоих взял, что это дело на том и останется. Без дуэли то есть. А от греха подальше, чтоб никогда и в городе одном не жили… И видеться, чтоб не виделись. С Петром поговорил на басах – в Москву услал, пока по службе его обратно в Петербург не перевели. Тогда, Павла Андреича – сюда. Наш-то честный. Дал слово – и в Петербург отсюда ездил только, когда Петра там не бывало. А Петька взял и заявился, креста на нем нет! Да еще когда! В Викторово отсутствие! Сцепятся, нам же не унять. Господи, может, улеглось за столько-то лет? А может, у Петра ума хватит не связываться… постарше все ж...

Тетка уже рассуждала сама с собой… Никогда еще она не говорила так долго, и с лицом то озабоченным, то гневным, то плачущим, но неизменно багрово-красным.

Лулу была потрясена всем услышанным, ее обуревала масса противоречивых переживаний, но, ни выразить их, ни даже разобраться в них она не успела.

– Добрый вечер, Евдокия Васильевна, все в порядке, съездил удачно. – Виконт спокойно подошел к тетке, и даже хорошо знающая его Лулу не уловила в его голосе ничего необычного. Только что не улыбается. Теперь все силы ее души были направлены на то, чтобы вот так же, как он, показать, что ничего не произошло – это самый обычный день. Или уже вечер?

– Ну и ладно, Павел Андреич, садитесь, садитесь и спокойно отужинайте, а то все на бегу.– Заискивание, вот что было в голосе поднявшейся с места тетки. А Виконт уже сел за стол, подумал минуту, потом встал, подвинул к своему стулу теткино кресло, а на другую сторону от себя передвинул стул, на котором сидела Лулу, прямо вместе с ней. Хоть что-то приятное в этот сумасшедший день – сегодня он будет сидеть рядом! Лулу тут же начала накладывать ему на тарелку давно остывшие, почти нетронутые тефтели. Чем иным могла она выразить свое сочувствие?

– Да что ты делаешь, святый Боже, это же твой обед, недоеденный! Убери, сейчас нормальным людям ужин принесут, – тетка протянула руку, чтобы поменять Виконту тарелку.

Виконт слегка улыбнулся:

– Не забирайте, съем и это. Вообще, м'oй долг ухаживать за дамами, но внимание так приятно.

Лулу посмотрела на него с признательностью.

Коко, Доминик, Дмитрий, Виктор и, оказавшийся таким отвратительным, «дядя Петя» церемонной процессией вошли в двери. Лулу быстро оглянулась на своего соседа – он ел, не поднимая глаз. Лулу, разумеется, в знак солидарности заработала вилкой, тетка тоже начала есть, не обедала же. Ни пришедшие, ни сидящие не произносили ни слова, пока Доминик не обратилась к Шаховскому:– Monsieur Paul, aujourd’ hui vous n’^etes pas aussi courtois comme toujours. Est-ce que j’ai mauvaise mine?

– Je vous demande pardon[50].

– Жалко, что с французским нелады у меня.. «Cher Доминик» – все, что я могу. Тысяча проклятий тому, простите, сударыня, болвану, который меня обучал. Жалкий такой субъектишко, – засмеялся вдруг Петр каким-то раскатисто-нервным смехом, —трясся, трясся, боялся меня, мальчика, хуже чумы!

Голос Петра вызвал у Лулу омерзение. Сколько раз она думала: «ненавижу Софью Осиповну, ненавижу господина Петрова, ненавижу Дмитрия». Как это неверно! «Презираю и побаиваюсь Софью Осиповну», «питаю отвращение к господину Петрову», «враждую с Дмитрием». Ненавижу Петра. Его одного. Человека, который заслужил, чтобы его убили! Сказать ему об этом? Увидеть как, пусть на одно мгновение, но обрадуется Виконт? Или нельзя, нельзя! Петр ответит грубостью, Виконт не смолчит и … убьет? Это страшно, его же наказать могут! Из дома уведут? Ужас, какой!!!

– Дядя, что это за чепуха такая, Временное правительство? У меня не укладывается в голове…Россия без императора? Ведь все полетит к черту? – Виктор, задавая этот вопрос, старался быть, как можно, солиднее.

– В ваших головах вообще места не так много, но Россия без императора, действительно, слякоть, – отчеканил Петр.

– И Германия ее подомнет!– поддержал дядю Дмитрий.

– Да я любого немца предпочту рвани. Вы здесь сидите, что вы видите? – взревел Петр. – Разве эта размазня во Временном удержит страну на краю пропасти? Катимся, катимся. Анархия! Смутьяны – легальная партия? Эти бессильные болтуны – правительство? Карающая рука нужна! Свинцом поливать демонстрантов этих чертовых – единственное средство.

Лулу со своего места, прямо напротив дяди, заметила, что, Петр, выкрикивая все это и особенно усиливая голос на угрозах, взглядывал на Шаховского, словно ожидая его реакции. Виконт молчал.

Петр внезапно прервал себя, и, как будто это не он только что яростно высказывался о политике, заявил:

– У меня от этих разговоров портится аппетит, к черту политику, господа.

– И так ясно все, нечего и разоряться, – припечатала тетка, потянувшись за соусником. Доминик со скучающим лицом ощипывала листики салата и тоже время от времени взглядывала коротко на Виконта, так и не поднявшего глаз от тарелки. Его щека, видная Лулу, была похожа на высеченную из камня.