Чтение онлайн

— Кузина! — восклицал, поглощая и при том не переставая болтать. — Знали бы вы, как исстрадался я от французских поваров Ее величества королевы-матери! Оно, конечно, интересно и прихотливо, да еще различно всяко на цвет бывает, а поесть, как дома, не удавалось…

— По тебе видать, насколько ты исстрадался, — хрюкнул Аргайл, доселе ужинавший вполне невозмутимо. — Аж щеки за поля боннета торчат… Хватит моей жене придворными тяготами мозги дурить, Джорджи, новостей давай. Что кого, куда и зачем? Видел иное дорогой? Что слышал? Чем пованивает, откуда гнильцы нанесло?

— Да толком и сказать-то нечего, новой падали не привалило, — с готовностью отвечал Хантли.

И понеслось.

И на Кэтрин обрушилось море слов — тьма незнакомых имен, каждое из которых безусловно принадлежало какому-то конкретному человеку, по-видимому, хорошо знакомому собеседникам. И обсуждали тех графы Хантли и Аргайл вовсе без малейшего почтения на каком-то очень своем, не вполне понятном Кэт языке.

— Регент сидит на заднице ровно, но мечется по-прежнему, как говно в проруби, вашим и нашим. Ну, как сидит… неделю уже стоит. На осаде Дамбартона, бывшего Кейтнесса оттуда выкуривая. И вот ходят слухи, что очень там не хватает твоих пушек, Аргайл…

— Вызовут прямо — приеду. До той поры дел и дома достаточно. Что еще?

— Королева ждет денег из Франции, а пока французы не пришли, ей трудненько приходится. Битон пилит ее, что Ленноксу не дала… обещания нужного, из-за Босуэлла с ним разошлась. Но и то уж дело, что она обоих год на сворке водила, обоих имея в поклонниках и союзниках, никого не предпочтя. Время выиграла. Умнейшая, скажу тебе, дама.

— Да, к сожалению. А что красавчик наш?

— Босуэлл-то? Отбыл на границу денег вытрясти с сассенахов, не иначе, сидит, верно, в своем Хермитейдже, молится, чтоб королева скорей соскучилась по великому его достоинству да обратно кликнула… что думает — не знаю, вестей не слал. А в Ист-Лотиане за него Хаулетт Хей полётывает, собирает дань.

— Хаулетт соберет, болотная тварь. Такому попробуй не дай, обосрешься с его налёту.

— Соберет, как же иначе. Да вот… Дорогой видел епископа Брихина.

— Брихин — гадюка башковитая. Помнишь, как оно в сорок третьем, в Перте? Как задвинул!

Как-то негоже так про епископа, святого, ясное дело, человека, думала Кэт, но, может, она ослышалась или не знает чего?

— Это когда тебя с собачками в церковь-то не пускали? — уточнил Хантли.

— Ну да… Бабы ему руки потом целовали, как с проповеди выходил. Хорошо говорил, зараза! Умеет.

— Они ему небось и иное что целовали, бабы-то, тем же днем, руки у Хепбернов обычно для баб не самое привлекательное…

И ржут оба графа как кони те, которых Хантли разводит у себя в имении.

— Сколько ж Дугласы пытались его поймать на нарушении хотя бы целибата за двадцать лет, чтоб в Рим написать и с епископата сдвинуть? Крови он Красным попил немало одной фигурой своей, установленной посреди их фамильных владений в Ангусе.

— Его, пожалуй, поймаешь. Смолоду верткий был черт… Ты не помнишь, а я с ним рос. Как и Патрик. Ох, он нас чехвостил за ленность-то… Но тут повидались коротко, Брихин двинулся сразу на Эдинбург, в парламент регентский, а я к тебе завернул повидать. Или и ты со мной едешь?

— Сам езжай, Джорджи, я после соображу.

— Что, с молодой женой невмочь расстаться? — поддел Хантли. — Говорю же, бери с собой!

И снова Рой не ответил.

После ужина господин граф снова прогревал гостя виски — уже наедине, в покоях того самого гостя, устроенных в той самой башне, ровно под покоями госпожи графини: близко разместил, доверял кузену, не иначе. Госпожа графиня, спустясь в неурочный час до часовни, миновала дверь гостевых покоев, неплотно прикрытую, и поневоле — конечно же, поневоле — поймала обрывок частного разговора. Известно, кто подслушивает — должен быть готов к тому, что ничего доброго о себе не услышит. Но кто ж когда отказался бы подслушать по такой невразумительной причине!

Говорил мужнин кузен:

— Мордашка у нее славная. А что с платьем, с фигурой — не разобрать. Ко двору бы привез, что ли…

— На кой мне это, Джорджи?

— А на кой ты вообще женился, Рой? Баба нужна при дворе, как лишние глаза, лишний язык, как наушница и проныра. Через баб изрядно приподняться можно…

— То было при Стюарте. А сейчас девка в колыбели и баба на троне, Арран мне и так шурин по первой жене, чай, совсем не разосрёмся. Еще одну бабу к бабскому двору? Ну, ты сказал… При дворе первая моя поскакала изрядно, но ту хоть было не отогнать, братья настаивали, а этой я и дома дело найду.

— Что, хороша в постели?

Господи, неужели скажет, подумала Кэт. Нет тайны в том, что женщина для мужчины — вещь всегда, дорогая или дешевая, и вся ценность ее для мужа определяется удобством плотского пользования. Но теперь услыхать такое от Роя больно было бы все равно. Думаешь, что это тайна между двоих, а он своим собутыльникам хвастается, как и сколько может, таинство превращая в паскудство.

И услыхала хмыканье Аргайла:

— Не твое дело.

В тот вечер не пришел, улегся у себя, как всегда, когда перебирал с виски.

После знаменательного прекращения поста госпожи графини Аргайл что-то сдвинулось в отношении к ней господина графа — сразу и не понять. То ли окончательно посчитал за приобретенную вещь, то ли слегка доверился, Кэтрин не понимала, но вести разговоры с клансменами и гостями про важное более в ее присутствии не чуждался. Совсем будто бы не обращал внимания, есть ли она в холле, сидит ли за рукописью, за рисованием, учит ли Джен — принимал тут просителей, гостей, гонцов, разбирал дела с арендаторами вроде бы как раньше, но все чаще и чаще Кэтрин доводилось присутствовать и при разговорах, беседах, сварах, в которых она то и дело узнавала услышанные некогда от Хантли имена: де Гиз, Арран, Битон, Питтендрейк, Босуэлл, Хоум, Сомервилл, Гленкэрн, Леннокс… поминал и сассенахов — особливо Сеймуров, Дадли, а то и самого — Генриха Тюдора. Кэтрин разбирала всё это, как чужой язык: хотя говорили-то на хайленд-гэльском да на шотландском, смысл разговоров зачастую в руки не давался. Сперва. А потом в сознании стало складываться, не кто с кем, а кто против кого… Когда же спросила мужа — не мешает ли, видела ведь, что далеко не все его гости готовы быть откровенны в присутствии юной женщины — услыхала прямое:

— Запоминай. Что услышишь и не поймешь — спроси.

— Но зачем мне?

— Глядишь, и пригодится на что.

Манеру ничего не пояснять дорогой супруг так и не оставил. Или желал, чтоб понимала, что почем в придворной жизни? Не то чтобы Кэт очень хотелось ко двору — она в жизни не думала, что ей придется туда отправиться — однако от разговоров дорогого кузена Джорджи Гордона было как-то беспокойно и весело. Уж что-что, а праздное любопытство болтовней разжечь Хантли был великий мастак.

Уже после отъезда Хантли, улучив момент, она и сказала:

— Рой, а ты бы взял меня ко двору?

Это был не вопрос, а просьба, он так и понял:

— Нет.

— Разве нельзя? Только в Стерлинг!

Пояснил, как само собой разумеющееся:

— Понесешь — повезу.

Как посещение королевского двора в Стерлинге связано с беременностью, Кэт вовсе не представляла. Беременной женщине в ее понимании, напротив, следовало дома сидеть да шить приданое младенцу, и смотреть при том на красивое, и думать о хорошем, чтоб младенца не огорчить, а не входить в тонкости придворного этикета. Она и спросила, недоумевая: