Чтение онлайн

Радуюсь, что легко опознаю на местности многое из того, о чем читал в книгах или изучал по картам.

Вот под пологом леса Мелькают узенькие деревца С кремово-розоватыми стволами и мелкокожистой листвой. Это самшит, знаменитая "кавказская пальма". Тороплюсь рассказать об этом соседям - по виду туристам, едущим к нам на турбазу,- удобный случай показать им уже в пути то, о чем завтра придется упоминать в беседе на базе.

– Самшит узок и мелок не потому, что хил. Медленность роста возмещается редкой твердостью и прочностью его древесины. Он так тяжел, что тонет в воде. Из самшита изготовляют подшипники, ткацкие челноки, клише... Больше пяти миллионов пудов самшитовой древесины было вывезено из Абхазии за границу в царское время всего за полвека...

У петли перед подъемом к Голицынке шофер останавливает автобус и предлагает прогуляться. Я рад и смущен: меня уже принимают за экскурсовода, а я этой тропки не знаю. По счастью, все вокруг так зелено, так ново, что все лишь любуются и ни о чем не спрашивают. Мой престиж сохранен.

Метров двести тропы, и мы над обрывами Ахштырской расселины.

Известняковые кручи, где-то под ногами неведомые пещеры. Излучины Мзымты видны вплоть до моря. Какая прелесть в двух шагах от торной дороги! А многие в автомобилях мчат мимо и не знают об этом. Как просто было бы подвести шоссе к самому обрыву.

Перед въездом в Ахцу находится новый повод выступить в роли гида: слева от нас остаются развалины Свято-Троицкого монастыря. К рассказу об этом прислушиваются не только туристы, но и другие пассажиры, видимо, местные жители. Возможно, и они не все знают, что монастырь основан в 1902 году староафонским отцом Маркианом. Душ тридцать монашеской братии прельстилось тогда этим, как думали, сулившим выгоды "предприятием" - ведь монастырь строился у дороги, ведущей к "царскому курорту" - Романовску. "Место бойкое,- рассудили монахи,- будут заезжать именитые гости, перепадут и царские милости". Но надежды не оправдались. Курорт, не развившись, захирел, и монахи оказались в глуши, в стороне от дорог,- никакого потока постояльцев. Пришлось в поте лица добывать себе пропитание - заготовлять лес, ухаживать за садами, разводить пчел.

Не понравилась такая жизнь, и отшельники, бросив свою обитель, разбежались.

Но вот и ущелье. Как приятно говорить о его природе и истории, когда находишься вместе со слушателями в самой теснине! За рассказами о строительстве дороги ловлю себя на том, что не сразу замечаю новую для меня июньскую красоту и свежесть ущелья - зелень на его кручах буквально облита белой пеной цветущего жасмина.

Кто-то из пассажиров показывает вверх на отвесы:

– Вон, вон!

Что там? Где? Говорят о каких-то ломах. Да, я тоже читал, что на скалах на большой высоте над шоссе рабочими были оставлены два лома. Одни авторы утверждали, что это было сделано напоказ: дескать, вот над какой высью и кручей люди трудились. По другим объяснениям, ломы остались в скалах потому, что рабочие сорвались в пропасть.

Я это помню, но - первый конфуз - на быстром ходу машины сам не могу рассмотреть ломов. Где уж показывать их спутникам! Зато скоро туннель, и я повторяю рассказы Энгеля о фостиковском походе и о схватке в ущелье Ахцу. Ведь именно здесь у памятника и липы-плахи разыгралась трагедия гибели двадцати восьми красноармейцев.

Неожиданно местный житель, сидящий рядом с шофером, словно обливает меня ушатом холодной воды.

– Неправильно, товарищ, ты говоришь. Хвостиков не только с Псеашхо шел, а двумя перевалами сразу - часть с Псеашхо, а часть с Аишха. У него было двадцать тысяч, а в Поляне стоял только батальон красных, да и у того первую заставу - целую роту - белые захватили в Эстонке. И неверно, что от Поляны до ущелья без боя отступили. У Девичьих Слез * дали бой.

Второй бой дали у Кепши, тут много потеряли пленными. Никакого обхода с предательством не было. Просто белые часть перестреляли за туннелем, а часть порубили выше туннеля - на липе. И было их не двадцать восемь, а тридцать семь человек, а спасся тридцать восьмой, Гусев. Он к нам на Кепшу приполз, мы его лечили и прятали...

*"Девичьими слезами" здесь давно уже окрестили ажурный струйчатый водопад, брызжущий с обрыва на шоссе неподалеку от Греческого мостика.

Это уже похуже, чем не заметить двух ломов.

Я сконфуженно бормочу благодарность, пытаюсь узнать фамилию нежданного оппонента, ссылаюсь, что черпал сведения из рукописи краеведа Берсенева. Но житель Кепши даже не удостаивает меня ответом.

Забегая вперед, скажу, что вечером я поведал об этом казусе Энгелю, и он меня успокоил: по его мнению, в цифрах опровергавший, быть может, и был прав, что же касается предательства, то, вероятно, не случайно именно житель Кепши отрицал его: там могут жить люди, связанные с этим делом и до сих пор заметающие следы. Но все это я узнал лишь вечером; а пока - каково сидеть, поперхнувшись, не раскрывая рта, и не говорить соседям ' ни о том, что проехали эту самую Кепшу, ни о Девичьих Слезах (их показывает сам шофер), ни даже о Греческом мостике...

Временами в просветах между ближними лесными хребтами появляются высокие горы. Среди них я узнаю лишь трапецию и пирамиду Псеашхо - они, как и осенью, сверкают снегами. А что это за гора с плоской луговой вершиной высовывается справа? Меня спрашивают, но я не знаю. Обращаются еще к одному местному жителю (опровергший меня пассажир сошел в Кепше). Этот уверенно и даже несколько пренебрежительно говорит:

– То Аибга.

Что? Эта тупая лысая вершина - Аибга? Пятиглавая краснополянская красавица? . Не смею ни возразить, ни высказать недоверие. А вдруг и действительно отсюда Аибга выглядит так неказисто?

Нет, даже хорошо, что столькими неудачами встречает меня сегодня Поляна! Новичку, еще так мало знающему район, грозила опасность зазнаться, удовлетвориться дешевыми успехами Клеопатры Васильевны. А нужно еще многому учиться, разузнавать, сопоставлять.

И кто бы он ни был, сегодняшний критик из местных жителей, нужно использовать и такой источник сведений об истории края.

СОБИНОВСКАЯ БАШНЯ

Энгель встречает меня деловой, озабоченный и буквально забрасывает рекомендациями и поручениями. Его база в прорыве, прошлогодние экскурсоводы разбежались.

Нет и славной Нины - она переехала куда-то в Ростов, и Энгель потерял ее из виду.

Обязанности методиста: вести вступительные беседы, организовывать дальние походы самодеятельных туристов, управлять штатом экскурсоводов (которых нет!) и проводников, пополнять туркабинет коллекциями, схемами, описаниями маршрутов...

Что ж, это мне по душе. Только не буду ли я ежедневно прикован к базе, и не выйдет ли так, что опять не придется увидеть ни Кардывача, ни Рицы? И как справляться без таких ботаников, как водивший меня на Ачишхо Георгий Владимирович или Кожевников? Кто будет сопровождать группы на Ачишхо? Фемистокл, у которого "дальше никакой красота нет"? Разве можно допустить, чтобы люди недополучали стольких удовольствий, ходили, не обогащаясь знаниями? Нет. База должна работать с прежней славой.

Между делом решаю вопрос, где мне жить. Хотелось поселиться на даче "Чайка", но теперь она уже не принадлежит турбазе. Дачу заняла контора изыскателей Гидроэлектропроекта (строительство электростанции на Мзымте становилось реальностью).

Мне давно нравилась трехэтажная белая дача с черной готической крышей, когда-то принадлежавшая артисту Собинову. Ее так и называли "Собиновка".

Великий артист побывал в Красной Поляне незадолго перед первой мировой войной и полюбил этот уголок. В 1914-1915 годах и была выстроена для него эта поэтическая вилла с башней. Подобно Охотничьему дворцу, она прилепилась, как на балконе, в выемке крутого склона на отроге Ачишхо. Можно представить себе, как красиво и свободно мог литься голос певца с террас этой дачи над тихой Поляной...