Чтение онлайн

— Дай-ка бог терпенья, — молил в таких случаях дед Илья — переедем в лес, будет у нас медок, тогда не посмеют, глупые, обижать нас. А пока терпи, Степа! — успокаивал он помощника и самого себя.

Раза два или три правление колхоза пробовало отстранять пчеловодов от работы за низкие урожаи, только никто больше месяца не мог удержаться на пасеке. Наймет колхоз со стороны пчеловода, поработает он немного — того на пасеке нет, другого, а до зарезу нужно. Пойдет в правление — тоже отказ, или пообещают, да не выполнят. Собственно, правление колхоза для пасеки со дня ее организации ломаного гвоздя не купило и не собиралось купить, плюнет тогда новый пчеловод и уйдет восвояси — кого хотите, того и ставьте. А на другой день председатель снова вызывает Илью и Степку, Так и так, мол, выручайте! Дед Илья со Степой не обижались, тут же из правления прямо отправлялись на пажу, и опять все шло своим чередом.

Пчеловоды только и жили надеждами перебраться в лес. Но проходил за годом, а пасека так и стояла посредине села около конюшен. Правление ссылалось на недостачу средств, хотя деньги в колхозе и были. Председателю с непривычки было странно строить где-то в лесу омшаник для пчел, домик пчеловодам, обносить пасеку изгородью, а толк от пчел, может, будет такой же, как и здесь. Навещавший пасеку районный агроном-пчеловод тоже большой силы над председателем не имел, и все его письменные и устные указания так остались невыполненными. А причиной всему было только то, что пасека кроме деда Ильи и Степки во всем селе решительно никому не была нужна. Если бы кто-нибудь ради шутки прибежал в правление и взволнованно доложил Ивану Никифоровичу, что пчелы со всей пасеки собрались в огромную черную тучу и, проклиная нерадивых хозяев, полетели в другой колхоз, то и это ни капельки не встревожило бы председателя. Разве на минутку он задумался бы, как удобнее списать их.

Накопившиеся обиды пчеловоды изливали раз в месяц, когда приходила деду пенсия за погибших сыновей. Он утаивал от старухи четвертную, приносил на пасеку миску соленых огурцов, краюху хлеба, луку, а Степку посылал в магазин. Пили пчеловоды в шалаше из оклеенной воском чайной чашки, аппетитно закусывали, ругали колхозное начальство и, помянув недобрым словом всех, вплоть до завхоза Митрича, начинали мечтать, как хорошо было бы переехать в лес.

— Лес ведь, Степка, это — лес! — восторженно восклицал дед Илья. — Это понимать надо! Ить там как в раю! И дух-то не тот, что тут. Пчелам там жизнь — помирать не надо! Цветов разных — гибель, зелень. Одним словом, рай земной. Семикеевская пасека вон лет тридцать в Кайбицком лесу стоит. Обливаются ведь каждый год медом. И на базаре постоянно торгуют, и колхозникам понемножку дают, а мы?

Из колхозного правления дед Илья вышел неузнаваемым. Он шел, улыбаясь, и так был увлечен своими мыслями, что не замечал встречных.

— Степка! — еще издали закричал дед Илья, подходя к пасеке. — Едем! В лес едем! Сам Иван Никифорович распорядился!

— Неужель? — Степан, не скрывая радости, высоко подкинул свой потрепанный картуз.

А через час, прихватив провизию, пчеловоды шагали по проселочной уже хорошо просохшей дороге к синевшей в мареве полоске Кулангинского леса.

— Надо на Девичью поляну пробиваться! — с жаром советовал Степка. — Там место для пчел — самое подходящее.

— Глубоко в лес забиваться негоже, — не соглашался дед Илья, — мы на опушке место найдем, чтобы и вода рядом была. Так лучше, Скорее всего, у Кулангинского ручья встанем. Тут пчеле простор. И поле и лес! Весь мед наш будет! Вот пусть тогда Ива Никифорович назовет нас лодырями Нет! Тогда нас никто не посмеет так-то назвать!

Солнце стояло высоко и изрядно припекало. Дорога вилась меж яровых полей, то взбираясь на взгорки, то опускаясь в лощины. Почти везде из маслянистой черной земли ровной зеленой щеткой брызнули всходы пшеницы. В безоблачном и по-весеннему бездонном небе, словно подвешенные колокольчики, беспрерывно звенели жаворонки. Они то опускались и пели у самой земли, та вдруг начинали подниматься, пока совершенно не исчезали из глаз, и из вышины неслась только песня, бесконечная, однообразная и в то же время не скучная, радостная, веселящая душу. «Ти-рили-тю, тирили-тю, тирили-тю…» Казалось, что кто-то на длинной, длинной нитке опускает и поднимает с проходящего облачка серебряные колокольчики.

Дорога шла на взгорок, с которого открылся вид на всю округу, верст на десять окрест. Справа, внизу, километрах в трех, тянулась железная дорога, «Волгоградская ветка», как называли ее колхозники, За «веткой», у сиреневых гор, серебряной лентой извивалась река Свияга, а впереди, там, где у самого горизонта дрожала испарина, синел Кулангинский лес. И весь простор наполнен был солнцем, бездонной голубизной неба, зеленевшими всходами пшеницы, пением жаворонков. Время от времени подпевали птицам паровозные гудки, хорошо доносившиеся сюда с разъезда Куланга.

— Благодать! — вздохнул дед Илья, вытирая со лба пот, — Отдохнем, Степан, малость. Задохся я по изволоку-то.

В лес пришли перед обедом. В распустившейся зелени на разные голоса распевали птицы. Под ногами синели кустики медуницы, все осыпанные красновато-фиолетовыми и синими цветами. Кое-где в сырых лощинах еще цвели бледно-голубые букеты сон-гравы, крупные, как тюльпаны, а на солнечных полянах жаром горели соцветия горицвета и золотистой купальницы, Среди молодой зелени берез, кленов и лип застенчиво выглядывали дикие яблони, густо облепленные бледно-розовыми цветами, Всюду гудели шмели, пели птицы.

— Красота-то какая! — восторгался вслух дед Илья. — Цветов-го сколько, А там мы что видели? Навозные кучи! Да хотели наши начальники, чтобы мед был. Вот здесь он будет! Скоро тут клены зацветут, рябина, дикая малина, опять и подлесок богатый, медистый. Вон кипрей будет цвесть, шалфей, душица» Да мало ли чего гут нет! Опять же и в поле вылет.

Пчеловоды долго искали место для своей пасеки. Хотелось, чтоб и в лес не забиваться, и цветов было больше, и ветром не продувало пасеку, и не низкое, не холодное место было. И, как говорил дед Илья, лучше вырубки у Кулангинского ручья не нашли. Всем взяла вырубка, Даже озерцо, карасей ловить, оказалось под руками, шагов двести всего.

Пчеловоды сели на берегу озерца и стали закусывать, запивая скромный завтрак озерной водой, черпая ее с поваленного в воду дерева картузами. Потом Степан вздумал искупаться. Он долго фыркал и брызгался у берега, пугая лягушек, сминая еще молодые, чуть достигшие поверхности воды, холодные стебельки водяной гречихи.

— Что, боишься глубже-то? — смеялся над ним дед Илья, — Боишься?

— Жить тут будем — научусь плавать! — весело кричал в ответ Степка, пуще прежнего хлопая по воде ногами.

На облюбованном месте пчеловоды прежде всего стали строить просторный шалаш, чтобы можно было стоять в нем, с окном и дверью. В шалаше соорудили из жердушек два топчана для спанья и до позднего вечера работали на точке; чистили, забивали колышки, на которых будут стоять ульи.

— Вот и пасека! — утирая подолом рубахи со лба пот, радостно говорил дед Илья. — Начало положено. А уж огородимся, обстроимся потом, когда жить тут будем» — И, с силой ударив топором в старый трухлявый пень, добавил: — Все у нас теперь будет, Степка, все. Для пчел здесь место самое подходящее, медом колхоз снабдим, а значит, и почет себе заимеем! А так-то будто и не люди мы, всяк смотрит только обидеть. А теперь — шалишь!

О перевозке пасеки сразу заговорило все село. Днем, пока дед Илья и Степка готовились к отъезду, к ним на пасеку заглянуло человек двадцать. И хотя новость была известна всем, все же от нечего сказать каждый спрашивал:

— Слышно, уезжаете, дедушка Илья?

Некоторые приходили с чистой душой, сочувствовали пчеловодам, соглашались, что пчелам тут действительно не место, советовали, какой дорогой лучше ехать. Другие же вздыхали и, делая вид, что сочувствуют, ехидно тянули:

— Оно, конечно, несподручно тут, на глазах у всего села. Ни отдохнуть, ни тебе медком побаловаться, А там вам будет куда вольготнее. Что душе угодно, то и делай. Как ни то — лес! Кто там будет подсматривать за вами?