Чтение онлайн

Он вернулся на родину четыре года тому назад с дипломом Нантерского университета. Возвращаться ему не очень хотелось, по сравнению с Парижем Дублин выглядел большой деревней. Родной город показался Шону скучным и провинциальным, каким-то унылым скоплением запущенных зданий, которое даже мэр сравнивал со второсортной скотобойней. Он знал, что его отец, работавший шофером такси, посадив в аэропорту иностранных клиентов, вез их кружным путем. Не для того, чтобы больше заработать, а чтобы не показывать им те трущобы, в которые превратился район в северной части города. Некоторые даже говорили, что туристам нужно выдавать специальные шоры. Хотя, впрочем, каким туристам? Иногда Шон сталкивался с ними; как правило, это были подвыпившие скандинавы, шатающиеся по пабам, литераторы, приехавшие пройтись по следам Леопольда Блума, поклонники «U2», разрисовывающие из баллончиков стены на Уиндмилл-лейн, и американцы, приехавшие с родословной в кармане. Туризм в Дублине был совсем не того уровня, что в Париже, где даже выпить бургундского или купить сумочку – это уже настоящее событие. Чем мог похвастаться Дублин, кроме Уотерфордского хрусталя, темного пива и длинного списка умерших писателей? Да почти ничем, говорил себе Шон, мечтавший вновь вернуться на Большие бульвары.

И все же что-то начинало меняться. Скоро и Шон расслышал рык кельтского тигра, как стали теперь называть ирландскую экономику. Тигр был голодный и рос не по дням, а по часам; напичканный гормонами благодаря финансовой помощи ЕЭС, он тучнел и набирался сил. На арену вышли ведущие мировые финансовые институты вкупе с компаниями «Хьюлетт-Паккард», «Интел» и «Ай-би-эм» и в кратчайшие сроки устроили в Дублине настоящий цирк космополитического масштаба. Журнал «Форчун» поставил Дублин на первое место среди самых привлекательных для бизнеса городов, и перемены посыпались как из рога изобилия, их было так много, что за ними уже не поспевали ни Дублинская корпорация, ни банки, ни городское планирование, ни даже само правительство. Старинные средневековые улицы и набережные реки Лиффи, пробужденные от векового сна, оделись в стекло на стальных каркасах. Складские здания превратились в торговые центры, лавки, торговавшие безделушками, – в ночные клубы, а в церкви Сент-Эндрюс, число прихожан которой к тому моменту сократилось до пяти человек, расположилось бюро туристической информации. Темпл-Бар, ставший чуть ли не трущобой, возродился в качестве нового культурного центра – места, где тусовались завсегдатаи ночных клубов, творческая интеллигенция, международная техническая элита и компании веселящихся англичан. Пресса, захлебываясь от восторга, провозгласила Дублин самым привлекательным центром туризма девяностых годов. В этом городе, дескать, есть все, чего только можно пожелать, кроме разве что стабильного климата. Число туристов подскочило до таких головокружительных цифр, что теперь, пожалуй, местным жителям впору было обзаводиться шорами. За тонированными стеклами вновь возведенных зданий самое молодое из всех европейских стран население трудилось не покладая рук, отвечая на звонки размножающихся, как кролики, мобильников и бесконечные послания электронной почты. Рык кельтского тигра звучал все громче, сотрясая барабанные перепонки американцев и японцев, которые устремлялись на остров с новыми строительными кубиками. Работы хватало всем, даже с избытком; каждый понедельник из Холихеда на пароме «Стена» приезжали на работу электрики, трубопрокладчики и столяры, которых называли «валлийским хором». Среди этого хора можно было расслышать единичные голоса, которые шепотом говорили о том, что народ полностью переменился, что появилось новое поколение индивидуалистов, для которого такие слова, как голод и нищета, отошли в область преданий. Однако к этим голосам мало кто прислушивался, пока жители частоколом громоздили над городским горизонтом подъемные краны. На смену векам униженности пришло время, когда они могли наконец позволить себе самодовольную ухмылку и, между прочим, солнечные очки от Ива Сен-Лорана. Скромно и застенчиво вело себя по-прежнему только солнце.

Шон работал репортером в отделе новостей государственного канала RTE. Он стал одним из трех новичков, принятых туда после окончания заграничных университетов, которые, вернувшись на родину, принесли с собой новый стиль письма, новые графические решения и экскурсы в область этики. Все это в добавление к личному потенциалу. Перспективам. Новому видению возможностей. Некоторые журналисты старшего поколения, те, кто перешагнул тридцатилетний рубеж, наблюдали за новичками с некоторой опаской. Зато директор станции, напротив, был очень доволен их железной волей и хлынувшим потоком новых идей. Эффект, по его словам, был такой, как от целой пачки ментоловых таблеток на простуженное горло. Шон каждый день прочитывал сводку новостей, отвечал на телефонные звонки и договаривался о выездах, прежде чем отправиться на место, чтобы сделать репортаж о новых градостроительных планах. Проявляя журналистское чутье, он умело монтировал материал, не смущаясь тем, что заставку могут запустить прежде, чем кончится сюжет. Постоянная спешка была для него нормой, спокойная работа – исключением. По вечерам он ходил в «Докеры», садился у стойки с полулитровой кружкой. Временами он видел на экране себя самого, с развевающимся через плечо галстуком и микрофоном, торчащим в руке, как мохнатый леденец на палочке. Но это случалось не каждый день. И не так уж часто. Лучше бы сидеть в студии в сшитом на заказ блейзере под выгодно освещающими тебя прожекторами и связывать отдельные сюжеты. Зацепиться за эту должность было пределом мечтаний. Он нисколько не сомневался, что получит ее, вопрос был только в том, когда это случится. Директор сказал, тут нужны голодные и жадные, надо, чтобы ты по-настоящему захотел. Хотения у Шона было предостаточно. И все-таки его одолевала тревога, потому что ему недоставало веры в себя.

Весной девяносто седьмого он купил квартиру на Уиндмилл-лейн. Это был новый квартал, выстроенный в районе старого дублинского порта на месте, где раньше стояли одни только склады и закопченные пабы. Сестра Шона Сиобхан была начинающим интерьерным дизайнером и обещала ему помочь отделать его жилище. Она была полна добрых намерений, но ей катастрофически не хватало времени, одновременно ее ждали другие квартиры, которые надо было оформить, и вообще в городе было полно баров, винных погребков и георгианских домов. Были выбраны сочетание мокко и кремово-белого цветов, кожа и стиль кубизма. В квартире Шона появился кофейный столик и бежевый диван – вот и вся, в общем-то, обстановка. Он чувствовал, что чего-то недостает. Минимализм – это ладно, но аскетизм еще не стал, кажется, последним криком моды. Шон предпочитал другие диваны, например, в «Ренардсе» или в «Лиллиз Борделло», его друзья тоже состояли членами этих ночных клубов, только чтобы не сидеть вечерами дома. Иногда забегала Сиобхан в изящном костюмчике от Брауна Томаса и панибратски ерошила ему волосы. Лишь после того, как оба вернулись из-за границы, они с младшей сестрой по-настоящему стали друзьями. Две метрополии – Лондон и Париж – оставили на них невидимую печать, своего рода формулу, заключавшую в себе требования, которые они собирались предъявить родному городу. Они мечтали о разнообразии и были в этом желании отнюдь не одиноки. Целое поколение вернулось домой, привезя с собой набор новых представлений эпохи фаст-фуда, компьютеров и коктейлей. И лишь изредка Шон думал о том, как странно, что их связывают с сестрой эти культурные открытия. Не история, не родство, а новинки, которые они оба повидали.

В тот год в Тихом океане расшалился Эль-Ниньо, вызвав в Ирландии небывало мокрое лето. Каждый день шел дождь, лишь изредка проглядывало солнце. Дворники работали во всю мощь, когда Шон припарковал свою машину возле здания радиовещательной компании RTE в Доннебруке. Это было около трех часов, и он только что закончил брать интервью. Мокрый по щиколотку, с пленкой за пазухой, он пересек отдел новостей. Налив себе чашку чаю и сделав мимоходом комплимент секретарше, он направился в редакторскую. Следом зашел заведующий отделом новостей и, жуя на ходу недоеденный бутерброд, показал свободной рукой на экран.

– Ну, как наши успехи? – спросил он.

– Неплохо, – сказал Шон и сунул пленку в проигрыватель. – Мне удалось разговорить мамашу. Она, конечно, плакала, но ее слова вполне можно разобрать.

– А что эксперты?

– Доктор Лафер считает, что это поколенческая проблема.

– Поколенческая? Я думал, что речь идет обэпидемии!

– Это я ее так назвал, не он. Я так понял, что он высказался в этом смысле.

Заведующий отделом новостей сунул в рот остатки бутерброда:

– Дай знать, когда у тебя будет готово!

Шон кивнул и закрыл дверь. Он принялся просматривать взятые за день интервью по поводу участившихся самоубийств среди молодых ирландских мужчин. Статистика выглядела удручающе, хотя в основном все это он знал и раньше. Ему неоткуда было взять какой-то пример, дать проблеме человеческое лицо, поскольку эти молодые люди уже умерли. Но он сумел взять интервью у одного из близких родственников, это была мать, недавно потерявшая двадцатитрехлетнего сына. Его нашли в комнате, напичканного амфетаминами. Шон вгляделся в мать на экране, она старалась не смотреть в камеру.

– Оптимистически, – произнесла мать. – Он смотрел на жизнь оптимистически. От него всем в доме передавалась радость. Вот здесь он вырос, с отцом, с другими детьми и со мной. У нас была обычная семья. – Женщина опустила взгляд на свои руки. Сложила их одну на другую, как бы стараясь удержать. – Мы им гордились. Он столько всего достиг. Не потому, что мы его заставляли, не думайте, что мы давили на него, просто он сам был такой увлеченный. Собирался стать архитектором. Он хотел что-нибудь построить у нас в городе. Иногда говорил, что передумал, что хочет стать режиссером. Или и тем и другим одновременно. Он снимал любительские фильмы и рисовал картины. Он много чем занимался. В нем были заложены безграничные возможности. Да, именно это слово мне приходило в голову – безграничные возможности.

Шон услышал за кадром собственное тихое покашливание:

– У него бывали спады настроения? Может быть, приступы депрессии?

Она помотала головой:

– Он был добрый и вежливый мальчик, все любили его. Учителя тепло о нем отзывались. Он всегда был впереди всех, иногда он бывал очень занят, очень занят. Но ему это нравилось. Его комната была завалена чертежами конторских зданий, дорог. Все в чертежах!

Она потянулась за чашкой, приподняла, отпила глоток кофе и снова отставила.

– Каждый день я спрашиваю себя, можно ли было что-то делать по-другому. Я не понимаю, что надо было делать. По сути дела, я не знала своего сына. Понимаете? Он был несчастен, а я ничего не замечала. Никто не замечал. Может быть, дело во мне? Или тут что-то другое? Ведь что-то же было не так. Что-то у нас ужасно не так, а мы не понимаем что.

Шон остановил картинку и остался неподвижно сидеть перед мерцающим экраном. В груди ныло. Глаза щипало. Он провел ладонью по лицу и вставил новую пленку. Он ткнул пальцем в кнопку и откинулся в кресле, глядя на появившегося на экране доктора Лафера.

– Ну, а что можно сказать о наркотиках? – услышал Шон собственный вопрос. – Они стали доступнее. Явилось ли это дополнительным фактором?

– По-видимому, нет, – ответил доктор Лафер. – В районах, где отмечено самое высокое потребление наркотиков, процент самоубийств как раз самый низкий. Однако есть и другие изменения в ирландском обществе, влияние которых до сих пор еще не изучено. Я имею в виду усиленную урбанизацию, развернутую индустриализацию и значительный рост национального продукта. Любой из этих факторов мог оказать решающее влияние на отмеченное статистикой увеличение числа самоубийств.