Чтение онлайн

В кабинете капитана Пая никого не было — дверь закрыта на кодовый ключ, внутри никто не дышит, не бьется ничье сердце. В лаборантской (такие были на каждом этаже по нескольку штук — на этом настоял доктор Фолс еще на стадии зарождения проекта. Хотя большинство всех манипуляций проводилось на нижних подземных "больничных" этажах) опять разговаривали медсестры. В комнатах сидели альфы — или изучали новую информацию, или спали. К кабинету капитана Борломи крался некто маленький и очень легкий.

— Что ты делаешь? — хотела спросить Пятая Клауса, беззвучно появившись за его спиной, но услышала другие шаги, и шагнула за угол. Из лабиринта коридоров вышла Белла. В ее постоянных походушках туда-сюда не было ничего странного: предоставленная сама себе, девочка часто склонялась по корпусу, смотря то, как играют в карты санитары, то как красятся медсестры, внимательно следила то за роботизированными системами, то за альфами. Но работать Изабелла никому не мешала, была всегда тиха, вежлива и едва чувствовала себя лишней — тут же уходила. Так что никто ее особо не гонял. Что взять с любопытного ребенка? Тем более, что кухонный искин да новые подростки, предназначенные для операций по проекту — единственные, кто мог скрасить девочке одиночество. Впрочем, Пятая не раз замечала, что Белла смотрит на будущих симбионтов одновременно с надеждой, жалостью и опаской. Если ее не замечали, девочка никогда не настаивала на знакомстве. Пожалуй, болтушка Элла была из тех немногих, кто действительно уделил воспитаннице Фолса много внимания и тепла. Но Эллы больше не было. Поэтому тихая девочка вдруг решила поздороваться с Клаусом первой? Набралась смелости. Или есть еще причины? Она же знает, что он тоже через несколько дней…

Медсестры включили виртбук, стали заполнять медицинские формы.

— …И гемоглобин записать не забудь.

— Когда операция?

— Через четыре дня.

— Поймет ведь.

— Не поймет. Подумает, пацана готовят.

— Зачем он с ней так? Что ж мы делаем-то? Договор ведь был — не раньше четырнадцати лет детей брать. Чтоб они согласие могли сами подписать. А теперь совсем маленьких калечим.

— Слушай, Вик, тебе какое дело? Ты хочешь, чтоб твоих Лизку с Артемом сюда забрали? Нет? Ну и радуйся, что у тебя иммунитет на это дело. Гемоглобин забыла написать. Вставляй цифры, растяпа!

Белла увидела Клауса. Застыла на месте, не зная, что делать. Но тот уже ее заметил. Перестал тыкать в замок украденным где-то магнитом, выпрямился, злобно спросил:

— Ты что, следишь за мной? Побежишь своему папочке докладывать?

— Фолс мне не отец, — тихо поправила мальчика Изабелла. В красивом длинном платье, ярких мягких туфельках, и со сложно заплетенными волосами, она казалось маленькой принцессой из древних сказок. Очень красивой и бесконечно грустной принцессой. Альфа слышала, что сердце мальчика забилось быстрее, но он все же грубо спросил:

— И че? Я тебя пожалеть должен?

Голос его, как он не старался сделать его злым, все же дрогнул. Мальчишка глядел на Беллу исподлобья, ноги его были напряжены, словно он готовился в любой момент "дать деру". Белла в ответ смотрела на него с отчаянной покорностью. Словно хотела дотронуться — но сама себе этого не разрешала, зная, что стоит дрогнуть руке — и чужак исчезнет в коридорах серого корпуса. И она просто смотрела на его лицо, пытаясь запомнить каждую черточку.

Зачем? Где-то год назад Пятая мельком слышала, как шептались о воспитаннице начальника две медсестры: неужто девчонка здесь с ума сошла? Рисует портреты, а потом с ними разговаривает. Что ж доктор с этим ничего не делает? Сапожник без сапог, как говорят!

Кого рисовала Белла? Всех тех, кому протягивала руки, и кто потом считал ее "посторонним объектом"? А то и вовсе умер или остался калекой…

Об этом Пятая тоже никогда раньше не думала. Просто смотрела, как растет девочка, знала, что она почти никогда не улыбается — и проходила мимо. Ведь альфы не заговаривают первыми. Так сказал капитан Пай. Значит, это истина. И она должна соответствовать этой истине. Всему, что ей говорит куратор. Об этом ей тоже сказала капитан Пай…

Они стояли напротив друг друга: босой мальчишка в чужих обносках и маленькая белокурая принцесса в красивом платье. Они не знали, что скоро оба будут лежать на операционном столе. И разницы между ними никто не заметит. Даже сам Фолс.

— Нет, — сказала наконец Белла. — Я тебя тоже жалеть не буду.

— А че меня жалеть? Я сам по себе. Вольный. Это ты к чужой юбке пришита. Небось шагу ступить отсюда боишься. А мне все по зиранскому барабану. Я отсюда свалю. Хочу — и свалю! А ты прячься за докторовым халатом! Фифа!

— Я тоже так хотела бы, — едва слышно прошептал Белла.

— Чего ты мямлишь?

— Я бы ушла. Если бы кто-то взял с собой — ушла бы! — девочка вытянула перед собой руку, посмотрела на запястье, обвитое толстым браслетом — резко развернулась к собеседнику спиной и зашагала в туже сторону, откуда пришла. Не оборачиваясь.

— Нервная какая! — буркнул недовольно Клаус и задумчиво почесал плечо. — Понаделали во мне дырок! Кровопийцы! Ну ничего, все равно свалю.

Раскрылись дверцы лифта, Пятая услышала шаги капитана Пая. И направилась ему навстречу.

Проблема с одеждой была решена за пару секунд. Симбионт вернулась в свою комнату, исполнила вечерние процедуры и, согласно расписанию, легла спать.

Ей снилась бабушкина коза, которую сосредоточенно дергал за колокольчик младший Настин брат.

— Да что ж ты делаешь, изверг! — охнула бабушка, выбегая на порог дома. — Валька, уйми своего малого!

Старушка торопливо оттащила мальчика от козы, погрозила детям сморщенным тонким пальцем.

— Нельзя! И ты, Настька, хоть и большая, слушай: нельзя живых обижать! Ни животных, ни людей! Кто беззащитного зверька пнуть готов, тот всегда найдет повод пнуть и человека.

Настя тогда не стала поправлять, что надо говорить "эгочеловека", бабушка "новомодные словечки" не любила.

— Люди — это не форма, это суть, — стукала бойкая старушка себя в грудь. — Слышишь, Настасья? Никогда не иди поперек сердца. Не теряй себя.

Бабушкино лицо исказилось, размылось, рассыпалось пеплом. Вместе с ней исчез дом, участок с цветущим укропом, выбежавшая на крыльцо мать и маленький брат, кривящий рожи козе.

Остались только большие голубые глаза, наполненные слезами. А еще — звон рассыпанных булавок и крик:

— Настена!

Та, другая Настя, тоже однажды может оказаться на белом столе. Может быть, ей не будет и двенадцати.

Эти лица тоже размылись и исчезли, оставляя после себя щемящую пустоту. Пустота заполнилась новыми ощущениями.

Теперь спящей снилась соленая влажность и тепло. Она пила это тепло и впитывала телом соль. Это было хорошее время, благодатное. Редкость в этом мире.

А когда наутро альфа очнулась от странных снов, обнаружила выше локтя еще одно ярко синее пятно.

Под комбинезоном не было видно пятен, но Пятой казалось, что они горят огнем. Внутри беспокойно ворочалось ядро. Нити то проступали на коже, то исчезали. Серые стены казались скользкими, а свет ламп жег глаза. Но согласно расписанию, симбионт направилась в столовую.