Чтение онлайн

еще ходили разные толки.

На другой день стало известно, что мы ежедневно будем заниматься по

одиннадцать — двенадцать учебных часов, не считая времени на самоподготовку.

Замела, завьюжила зима. Труднее стало на занятиях в поле, в артиллерийском и

автомобильном парках. И вдруг — война с белофиннами. Заговорили о «линии

Маннергейма», неведомой до сих пор. Узнали, что в гарнизонном госпитале на улице

Каляева появились первые раненые и обмороженные.

Этим отнюдь не ограничилось наше соприкосновение с событиями на далеком

Карельском перешейке. В один из дней по улице промаршировали курсанты пехотного

училища. Одна рота, другая...

Мы прильнули к окнам, с любопытством рассматривая своих сверстников-

пехотинцев. Они шагали в шлемах-буденновках, на которых припорошенные инеем

штыками торчали острые шишаки. На плечах в такт шагам колыхались лыжи. В глаза

бросались лейтенантские кубики на петлицах курсантских шинелей.

— Значит, внеочередной выпуск, — тихо проговорил стоявший рядом со мной

Павел Побережный. — Не иначе, как туда, на Карельский.

— И нас могут так! — горячо воскликнул задиристый Грант Габрилян. — Па-

анимаешь, по кубарю в петлицы и — будь здоров. Скажи, Павка, а?

— Помолчи, — ответил Побережный. — Научись сначала не путать буссоль с

угломером...

— И соплей на турнике не виси, — добавил Василий [15] Пожогин, отлично

крутивший на перекладине «солнце».

Роты пехотинцев, между тем, вышли на перекресток и повернули в сторону

вокзала. Бравурно гремел оркестр. Вслед строю смотрели горожане, столпившиеся на

тротуарах.

Младшими лейтенантами, как соседи-пехотинцы, мы на Карельский не попали.

Но без наших 203-миллиметровых гаубиц там не обошлось. За ними прибыла группа

старших командиров в полушубках и непривычных для нашего глаза шапках-ушанках.

Гости с Карельского утверждали, что отныне ушанки заменят островерхие шлемы. Это

будет зимний головной убор для всей нашей армии.

Ну и досталось нам в те зимние дни! Приехавшие командиры оказались

дотошными и на редкость придирчивыми людьми. Осматривая и проверяя наши

гаубицы, они интересовались каждым винтиком. Часто обращались к хмурому,

коренастому полковнику, своему начальнику, докладывали о замечаниях и претензиях.

Тот распоряжался: «Испытать в действии!» И вновь звучали команды: «К бою!» На

жгучем морозе стыли лица, немели руки.

Через неделю гости уехали вместе с нашими мощными орудиями. Кое-кому из

нас, курсантов, довелось сопровождать их в пути. Следом из училища отбыли на фронт

некоторые наши командиры и преподаватели. Вступая в решающую фазу, война на

далеком севере близилась к концу.

События на Карельском перешейке, как известно, наложили свой неизгладимый

отпечаток на всю армейскую жизнь. Наше училище, например, перешло на подготовку

командиров корпусной артиллерии. К нам на вооружение поступили 152-

миллиметровые гаубицы-пушки и 122-миллиметровые корпусные пушки. У них был

меньше калибр, нежели у прежних орудий, зато вдвое больше дальность стрельбы.

Одно за другим внедрялись новшества в организацию боевой подготовки, учебную

программу, курсантский быт. Креп наш дух, ширился кругозор, мы глубже

осмысливали события, которыми жила страна. Любовь к родимой земле переполняла

наши юные души.

Как это было?

...Осторожно, чтобы не побеспокоить спящих товарищей, тянусь к багажной

полке, открываю чемодан и достаю [16] толстую тетрадь. Ухожу в конец вагона и при

свете фонаря-ночника листаю страницу за страницей свой дневник, записи 1940 года.

« 14 февраля. Новость так новость! Выходим в зимние лагеря. Что характерно,

своим ходом. Заметает поземкой шоссе. Буксуют автомашины, натужно ревут

тягачи, заносит наши тяжелые пушки. Пытаемся расчистить дорогу, но снег

метет и метет.

Сказано, что предстоят боевые стрельбы. И это — в новинку. Наступает ночь.

Жжем костры. Они греют совсем мало. Лицу горячо, а спина мерзнет. К

испытаниям, однако, надо привыкать.

3 марта. Хлопот каждый день — невпроворот. Все рассчитано по минутам.

Дела, дела... Устаем до крайности. Вечером по внутреннему распорядку

отводится час свободного времени. Однако... слоняемся по казарме, и наши

взгляды блуждают по койкам: скорей бы отбой!

10 апреля. Перемены, перемены... Их ожидаем теперь чуть ли не каждый

день. В столовой вводится изменение в наше питание. Еженедельно один

день — вегетарианский, другой, как у нас окрестили, «сухой»: на обед, к

примеру, гороховый суп-концентрат с сухарями.

5 мая. До сих пор знал, что Пожогин — наш знатный спортсмен. Но вдруг

оказалось — и деятельный участник художественной самодеятельности,

чтец-декламатор! Жаль, что Груня не могла побывать у нас на вечере перед

первомайским праздником. Василий, выйдя на сцену, прочитал стихи

Константина Симонова о Халхин-Голе. Ох как бурно аплодировали моему

другу! Василий сначала смущался, потом осмелел и начал читать стихи о

боях на Карельском. Запали в душу такие строки:

Врага победить — боевая заслуга,

Но друга спасти — это высшая честь!..»

Уже поздно, но я продолжаю читать свой дневник. Вот записи 1941 года.

«Перед праздником Красной Армии позвонила Груня: «У нас в институте

организуется культпоход в драматический театр. Знаю, что совместно с

вашим училищем. В порядке шефства. Пойдет «Фельдмаршал Кутузов».