Чтение онлайн

«Стратегический & экономический диалог» был, по существу, одним из нескольких двусторонних и многосторонних форумов, отчасти предназначенных для того, чтобы справиться с наступлением новой валютной войны. Он помог избежать возрастания напряжения в связи с обвинениями в валютных манипуляциях, но сама проблема не исчезла. Состоялся и ряд двусторонних саммитов между китайским президентом Ху Цзиньтао и американским президентом Бараком Обамой, но ни «Диалог», ни саммиты не принесли никаких результатов.

Соединенные Штаты выбрали G20 («Большую двадцатку») как основную арену для подталкивания Китая в сторону ревальвации – как из-за возможности привлечения союзников, которые могли бы присоединиться к попыткам, так и из-за того, что китайцы более почтительны к мировому мнению, чем к мнению только США. Недавний значительный прогресс в сторону ревальвации юаня обнаружил тенденцию, что он возможен не одновременно с собраниями «Диалога», а, скорее, до саммитов «Большой двадцатки». Например, небольшая, но все же значимая ревальвация юаня в июне 2010 года (с 6,83 15-го числа до 6,79 25-го) произошла непосредственно перед саммитом «Большой двадцатки» в Торонто. Очередной скачок юаня с 6,69 (1 ноября 2010 года) до 6,62 (11 ноября 2010 года) совпал с саммитом G20 в Сеуле. Это показывает, что Китай внимателен к «Большой двадцатке», но, когда дело доходит до других форумов, он таковым может и не быть.

К весне 2011 года на американо-китайском Тихоокеанском фронте валютной войны было затишье. Однако основные проблемы до сих пор не разрешены. Гнет по поводу безработицы в обеих странах означал, что напряженность в отношениях может разразиться в любой момент. Смена власти в Китае в 2012 году и президентские выборы в США в том же году повысили спектр внутренних политических сил, которые станут катализатором для дальнейшего международного противостояния.

Атлантическая арена Третьей Валютной войны, то есть отношения между долларом и евро, более точно понимается как взаимозависимость, нежели противостояние. Это объясняется просто: взаимная связь американских и европейских рынков капитала и банковских систем значительно сильнее, чем в любой другой паре в мире, состоящей в финансовых отношениях. Эта взаимозависимость никогда не была так живо видна, как после моментальных последствий банкротства инвестиционного банка братьев Леман (Lehman Brothers investment bank). Хотя банкротство было зарегистрировано в федеральных судах США (после неудавшихся попыток финансовой помощи, проводимых Минфином США), некоторыми из крупнейших финансовых жертв и наиболее затронутыми этим сторонами стали европейские хеджевые фонды, которые проводили внебиржевые обменные дела или сохраняли клиринговые счета в лондонских филиалах банка братьев Леман. Это трансатлантическое фиаско, о котором в то время много писали, усилилось в декабре 2010 года, когда ФРС, в связи с обязанностью публиковать сведения, возлагавшиеся на нее по новому закону Додда – Франка, предоставила исчерпывающие детали по чрезвычайным операциям кредитования и финансовой помощи Европе во время паники 2008 года.

Валютный курс евро и доллара в начале 2011 года был почти на той же отметке, что и в 2007-м. В начале января 2007 года евро стоил $1,30 и четырьмя годами позже обменивался примерно по курсу $1,30. Но не стоит путать эквивалентность со стабильностью. На самом деле отношения доллара и евро были очень изменчивыми, когда евро обменивался до максимума $1,59 в июле 2008-го и до минимума $1,10 в июне 2010-го.

Евро и доллар лучше всего понимаются как два пассажира на одном и том же корабле. В любой момент времени один из пассажиров может быть на более высокой палубе, а другой – на более низкой. По каким-то своим соображениям они могут меняться местами, могут двигаться вверх или вниз относительно друг друга, но в конечном счете они на одном судне, двигающемся с одной и той же скоростью, имеющем один и тот же пункт назначения. Ежедневные колебания отражают формальные факторы, типа краткосрочный запас и требования спроса, боязнь дефолта или дезинтеграции евро, однако предпринимаемые меры по спасению и финансовой помощи быстро приносят облегчение. Весь свой путь доллар и евро продолжают вместе дальше и никогда не разделяются чем-то большим, чем размеры корабля, на котором они плывут.

Тем не менее у Соединенных Штатов полно хлопот на «Атлантическом фронте» валютной войны, которые заключаются не столько в попытке чрезмерно усилить евро, а скорее для того, чтобы удостовериться, что он совсем не распался. Евро сам по себе представляет собой что-то вроде чуда современной валютной выдумки, изобретенное членами Европейского союза после 30 лет обсуждений и 10 лет активного специального изучения и планирования. Он явился кульминацией европейского проекта, начатого после Второй мировой войны, целью которого было сохранить мир.

Европа, начиная с середины XVI века, с эпохи Ренессанса, была более 400 лет раздираема кровопролитными битвами, которые велись во времена Реформации, Контрреформации, Тридцатилетней войны, Английской революции, войн Людовика XIV, Семилетней войны, Французской революции, Наполеоновских войн, франко-прусской войны, Первой и Второй мировых войн, холокоста, падения «железного занавеса» и ядерного террора холодной войны. К концу XX века в Европе выработалось отвращение к требованиям националистов и претензиям на военное превосходство. Старые этнические, национальные и религиозные разделения в странах Европы все еще присутствовали. Необходима была объединяющая сила – что-то, что свяжет экономики настолько близко, что нельзя будет даже подумать о войне.

Начиная с Объединения Угля и Стали 1951 года, в состав которого входили шесть стран, Европа прошла через различные формы зон свободной торговли, общего рынка и валютных систем. Маастрихтский договор 1992 года, названный по имени города в Нидерландах, где он был обсужден и подписан, предусматривал создание политической единицы, Европейского союза, и, в конечном итоге, вел к созданию евро в 1999 году. Евро должен был выпускаться новым Европейским центральным банком. А к 2011 году евро уже использовался 17 государствами – членами ЕС.

Однако с самого начала аналитики предупреждали, что единая валюта, поддерживаемая единым центральным банком, не совместима с различными фискальными политиками стран-членов, перешедших на евро. Страны, которые исторически были расточительны и не покрывали свои долги или девальвировали свои валюты, такие как Греция или Испания, стали бы неугодными партнерами в союзе, в составе которого были такие благоразумные в финансовой политике страны, как Германия.

Потребовалось почти десять лет для того, чтобы все недочеты в этом великом плане были полностью раскрыты, хотя они там были с самого начала. Опасное сочетание продажных министров, нечестивых аферистов с Уолл-стрит и нарочито закрывающих на все глаза чиновников ЕС в Брюсселе позволило таким странам, как Греция, находиться в дефиците и брать займы, размерами превышающие установки Маастрихтского договора, пока она прячет действительные издержки в просроченных и внебалансовых контрактах. В это время инвесторы расхватывают миллиарды евро из государственного долга таких стран, как Греция, Португалия, Испания и Ирландия (да и другие государства – члены Еврозоны), по процентным ставкам чуть выше, чем в стабильной Германии. Это делалось на основе высоких рейтингов от некомпетентных рейтинговых агентств, а также финансовых отчетов министерств, вводящих в заблуждение и позволяющих принимать желаемое за действительное инвесторами, которые считали, что евро никогда не будет подвергнуто дефолту.

Тропа кризиса государственного долга 2010 года была частично плодом нового согласия между банками, заемщиками и бюрократами. Банки купили бы европейские государственные облигации и поставили бы на баланс соответствующую прибыль, твердо веря, что ни один суверен их не подведет. Суверены с радостью выпускают облигации, чтобы выделять средства на нерациональные затраты, которые помогают профсоюзам госслужащих. Интересы бюрократов в Брюсселе, возможно, были наиболее коварными. Если европейский кризис государственного долга сам бы разрешился, все бы хвалили успешность проекта евро. Если бы выход из некоторых кризисов провалился, решением бюрократов стала бы большая степень интеграции и усиление контроля со стороны Брюсселя. Закрывая глаза на безрассудства, Брюссель создал беспроигрышную ситуацию. Если бы евро имел успех, чиновники Евросоюза заслуживали бы похвалы, если бы евро оказывался в напряженном положении, они бы получали власть. И вскоре это напряженное положение наступило.