Чтение онлайн

«ПЛЕЙБОЙ»: Вы без особого сочувствия относитесь к тому факту, что их интернировали, не так ли?

ВОННЕГУТ: По поводу некоторых вещей я упрям как осел. Например, по поводу того, чем авиация отличается от пехоты. Я люблю пехоту. Если бы случилась война, а я был молод, и война была бы справедливой, я снова пошел бы в пехоту. И больше никуда. До дела Уильяма Келли я считал, что пехотинцы по большому счету достойны уважения. И это чувство жило среди пехотинцев других стран, участвовавших в войне. Только пехота достойна уважения, а все остальное под вопросом – даже артиллерия, которая, как вы знаете, прячется в кустах и лупит снарядами оттуда. Это, конечно, глупо, но именно так я считаю. Кроме того, я не люблю офицерство.

«ПЛЕЙБОЙ»: Почему?

ВОННЕГУТ: Все они – дерьмо. Каждый офицер из тех, кого я знал. Об этом я как-то говорил в академии Вест-Пойнт, и они сочли это смешным. Но всю свою жизнь я не любил офицеров из-за манеры, какой они разговаривают с простыми пехотинцами. То, как они это делают по отношению к тем, кто ниже их чином, совершенно недопустимо. На днях мой друг приезжал сюда и купил пальто, которым очень гордится. Но мне оно не нравится – из-за эполетов; и, я думаю, он должен их срезать.

«ПЛЕЙБОЙ»: Насколько можно судить по «Механическому пианино», где довольно сурово порицаются ученые и вообще научный взгляд на мир, вы эту публику тоже не любите. Изменился ли ваш взгляд на ученых за двадцать один год, прошедший с момента публикации книги?

ВОННЕГУТ: Ученые существенно изменились. Обычно люди следуют стереотипам, потому что это делает жизнь других проще. Так, профессора действительно были рассеянными; от них этого ждали, и они оправдывали ожидания. Профессура принялась культивировать это качество, пока оно не породило привычку: пропускать назначенные встречи, забывать о важных юбилеях. Время это прошло; теперь все не так. Многие ученые в прошлом очень напоминали Ирвинга Лэнгмюра. Он был нобелевским лауреатом, и мой брат, сам прекрасный ученый, работал с ним. Так я познакомился с этим человеком. В отношениях социальных он был настоящим ребенком и утверждал, что его цель – докапываться до истины, что она никогда не принесет вреда человеку, а его самого нисколько не интересует то, как будут использоваться его открытия. Многие ученые размышляли похожим образом, и я знал их, поскольку в компании «Дженерал электрик» был специалистом по связям с общественностью и главным образом работал с исследовательской лабораторией, где трудились сотни первоклассных ученых. Так я и познакомился с ними – с сотрудниками, занимавшимися сверхнизкими температурами, кристаллами и электронными микроскопами. Я болтался среди них целыми днями, всюду совал свой нос и со всеми разговаривал. Тогда, в 1949 году, они были чистыми, невинными экспертами, имевшими дело с истиной и совершенно не заботившимися о том, что другие могут сделать с их открытиями.

«ПЛЕЙБОЙ»: Атомная бомба пока не оказала никакого воздействия на их мозги, верно?

ВОННЕГУТ: В тот момент – нет. Но потом они вдруг проснулись и решили: «Черт побери, пора на это обратить пристальное внимание». И они сделали это, после чего тот тип ученого, который был воплощен в Лэнгмюре, исчез. Это был присущий своему времени стереотип, выгодный политикам и промышленникам – такой ученый совсем не задумывался о последствиях применения сделанных им открытий. Теперь же ученые поняли: все, что они создают, кто-то может использовать. Таков уж закон жизни – если то, что ты создал, может быть применено во имя зла, его применят. Я гордился своим братом, ведь его работа была чиста и невинна – он занимался сухим льдом и йодистым серебром, с помощью которых можно было бы провоцировать осадки. Брат открыл, что при определенных условиях йодистое серебро вызывает то снег, то дождь. Но год назад я стал свидетелем шока, какой он испытал, узнав, что его йодистое серебро годами использовалось в Индокитае. А брат ничего не знал об этом. Его открытием может воспользоваться кто угодно – вы или я, например. Можем, допустим, с моего заднего дворика начать осаждать облака. Все, что нам нужно, – простой генератор, с его помощью мы пустим в небо дым с начинкой из йодистого серебра. И поскольку мой брат всегда держался начеку по поводу возможного использования своих открытий военными, его действительно опечалило то, что он узнал о применении его разработок в войне. Таким образом, ученые стали думать о моральном аспекте того, чем они занимались. Несколько лет назад Норберт Винер, математик из Массачусетского технологического института, написал в журнале «Атлантик», что не собирается более снабжать информацией промышленность и правительство, потому что людям, там работающим, не хватает благородства и они используют научные открытия отнюдь не в гуманных целях.

«ПЛЕЙБОЙ»: А что вы думаете о таких ученых, как Вернер фон Браун?

ВОННЕГУТ: Он инженер, а не ученый. Что я о нем думаю? Я его не знаю, но мне кажется, что ему присуща этакая бессердечная невинность, которая могла бы позволить бессердечному человеку, но законопослушному гражданину, изобрести и построить электрический стул. В прошлом он был изобретателем военных систем. А изобретатели военных систем, включая Леонардо да Винчи, друзьями обычного человека не являются.

«ПЛЕЙБОЙ»: По крайней мере, до настоящего момента космическая программа не была связана с военным использованием науки и техники. Что вы думаете об этом?

ВОННЕГУТ: Я ездил смотреть очередной запуск на Луну. Я всегда был против космической программы – просто потому, что все это очень дорого и делается в страшной спешке. Мы разработали соответствующую этой цели технику, но, как мне кажется, здесь не стоит особенно торопиться – лететь на Луну, тратить огромные деньги. Исследования Луны мы можем распланировать на 500 лет. В конце концов, мы знаем, что на Луне нет ресурсов, которые можно было бы достаточно дешево доставлять на Землю, и нет атмосферы. Даже если бы весь наш этот спутник был выложен алмазами, пользы от этого было бы мало. Все это напоминает водевиль. Ученые понимали, что в лунную программу вложены большие деньги и они должны быть потрачены. И их потратили на инженерные разработки. Но с таким же эффектом их можно было вбить в строительство небоскреба, огромного моста или еще во что-нибудь. Все это не наука, а шумиха и шоу-бизнес. В значительной степени ответственность за все несет Джон Ф. Кеннеди. Он любил состязания. Кеннеди был крепким, полным радостной энергии атлетом и любил побеждать. И это было не такой уж плохой идеей – космические победы могли взбодрить американцев, сделать нас более энергичными. Все пошло немного не так, но Кеннеди, с его энтузиазмом, действительно желал добра людям Америки. Он полагал, это воодушевит нас.

«ПЛЕЙБОЙ»: Именно тогда большинству все это надоело. Почему, как вы думаете?

ВОННЕГУТ: Все это выглядело уж слишком по-детски. Даже для детей. Моим детям, например, все это было совсем неинтересно. На Луне им делать нечего. Даже третьеклассник знает, что там нет атмосферы. Нечего есть, пить, не с кем поговорить. Даже в Сахаре или на Северном полюсе есть кое-что поинтереснее.

«ПЛЕЙБОЙ»: Научно-фантастические книги о том, как это произойдет, оказались гораздо более живописными, чем реальность, не так ли?

ВОННЕГУТ: Для таких книг выбирали совершенно бесцветных героев, потому что только бесцветные герои способны выдержать подобное приключение. И весь полет они спорят между собой. Так вот: спорщиков нельзя брать в космос.

«ПЛЕЙБОЙ»: Как вам понравился последний запуск?

ВОННЕГУТ: Это было громогласно-прекрасное событие – роскошное, эротическое в своей основе, опасное и чертовски дорогое. Там были Марта Рэй, Дон Риклс. Посетила нас и смерть.

«ПЛЕЙБОЙ»: Кто-то умер?

ВОННЕГУТ: Умер журнал «Лайф». Сотрудники этого издания приехали с камерами, напоминающим осадные гаубицы. Мы вместе там болтались. У нас была аккредитация от «Харпера». Когда же журналисты из «Лайф» вернулись со своими фотографиями домой, то обнаружили, что их журнал умер. Неплохой символ, не правда ли? Наша планета, покинутая астронавтами, летящими на Луну, стала безжизненной!

На космодром мы отправились, потому что на коктейле в Нью-Йорке встретили шведа-журналиста, он говорил, что плачет во время каждого запуска. Кроме того, мне и брат советовал поехать: «Когда видишь подъем корабля, то думаешь – это того стоит».

«ПЛЕЙБОЙ»: Вы сказали, что там был сильный эротический компонент?

ВОННЕГУТ: Да, это был грандиозный, буквально космический половой акт. Но там налицо обычно и некая таинственность, чтобы факты не были столь явными. Поэтому все рассказы о пусках сдержанны. Обычно в них и намека нет на то, сколь мощно пуск корабля влияет на наблюдателя. Что скажут налогоплательщики, поняв, что они оплачивают коллективный оргазм нескольких тысяч фриков, которые стоят на расстоянии мили от пускового стола? И это в высшей степени мощный оргазм. То есть тебя трясет, и ты теряешь контроль над эмоциями. Кроме того, есть нечто необычное в звуке, который проносится над поверхностью воды и сотрясает ее. Насколько мне известно, существуют звуки особой частоты, они могут заставить человека непроизвольно обделаться. Звук может сильно бить по внутренностям.

«ПЛЕЙБОЙ»: Как долго длится этот звук?

ВОННЕГУТ: Примерно минуту. Это был ночной старт, а поэтому мы могли держать корабль в поле зрения гораздо дольше, чем днем. Потому и звук длится дольше. Но определить сложно. Это как описывать автомобильную аварию – тут трудно доверять собственной памяти. Свет от пламени был также чрезвычайно интенсивен; его след на сетчатке оставался достаточно долго – наверное, не следовало на него глазеть.

«ПЛЕЙБОЙ»: А как на все это реагировали присутствующие?

ВОННЕГУТ: Совершенно потеряли рассудок. Они, казалось, трахаются со Вселенной. А после стояли робкие и одновременно самодовольные. Кроме того, в их глазах читалось: никто не имеет права сообщить окружающему миру, что НАСА содержит самый дорогой и крутой в истории человечества массажный кабинет. Когда я возвращался в Нью-Йорк, то по пути из аэропорта разговаривал с таксистом, и он сказал то, что я всегда думал: тратить деньги на космос можно, когда мы можем себе это позволить. Таксист добавил, что нам необходимы хорошие больницы и школы, а ему самому нужен дом. Он был приличный человек и не дурак. Работал двадцать четыре часа в сутки: с двух ночи и до трех пополудни на почте, а потом – крутил баранку в такси. Поверьте мне, он знал, что на Луне нет ничего особенного. Но если бы НАСА оплатила ему поездку на мыс Кеннеди, да еще и предоставила бы пропуск в вип-секцию или секцию для прессы, он наверняка понял бы, где тут истинные лакомства.