Чтение онлайн

«ПЛЕЙБОЙ»: Вьетнамская война стоила нам даже больше, чем космическая программа. Как вы думаете, что она с нами сделала?

ВОННЕГУТ: Разбила нам сердца. Война продлила то, что началось с Хиросимы: мы начали все глубже и острее осознавать, насколько мы жестоки. Кроме того, Вьетнам отнял у нас иллюзию, что мы каким-то образом можем контролировать правительство. Думаю, мы потеряли контроль над правительством. Война сделала явным то, что у обычных граждан нет ни малейшего шанса оказать воздействие на собственное начальство – даже с помощью гражданского неповиновения или массовых демонстраций. Правительство просто не станет отвечать – что бы граждане ни делали. Это урок, который испепелил нам души. На симпозиуме в ООН я встретил Ганса Моргентау и рассказал ему, что, когда преподавал в Айове и Гарварде, мои студенты показывали отличные литературные навыки, но им не о чем было писать. Частично это было вызвано пониманием того, что за прошедшие восемь лет правительство научилось не отвечать на то, что мы думаем и говорим. Ему просто неинтересно. Возможно, так было и раньше, но наши правители не давали нам понять так ясно, что наше мнение вообще ничего не значит. А Моргентау говорил, что вроде бы собирается начать новую книгу, но сомневается, стоит ли игра свеч. Если никто ни на что не обращает внимания, чего суетиться? Стократ занятнее писать книгу, которая каким-то образом оказывает влияние на происходящие события, на то, что и как люди думают. Но президент дал совершенно ясно понять, что он изолирован от всех возможных влияний.

«ПЛЕЙБОЙ»: Каково ваше мнение о Никсоне?

ВОННЕГУТ: Я не думаю, что он воплощение зла. Но Никсон не любит американский народ, и это ввергает нас в депрессию. Президент, особенно благодаря телевидению, может стать чрезвычайно эффективным учителем. Я не знаю, какими исполнительными полномочиями он наделен, насколько самостоятельно его правительство, но президент может оказывать влияние на наше поведение, способен подвигнуть нас в сторону либо зла, либо добра. Если сегодня он станет нас чему-нибудь учить, завтра мы будем вести себя в соответствии с его уроком. Все, что ему нужно сделать, – появиться на экране телевизора. Если он скажет, что наши соседи в беде, нам нужно лучше к ним относиться, мы так и поступим. Но уроки, которые нам преподает Никсон, – гнусные. Он научил нас презирать бедных за то, что те не в состоянии решать свои проблемы. Научил любить процветающих больше, чем неудачников. Никсон мог бы сделать нас гораздо гуманнее и оптимистичнее одним своим появлением на экране. Он мог бы сделать нас конфуцианцами.

«ПЛЕЙБОЙ»: Конфуцианцами?

ВОННЕГУТ: Да. Быть вежливыми друг с другом – вне зависимости от того, насколько мы сердиты или разочарованы. Уважать старость.

«ПЛЕЙБОЙ»: Гуманность и оптимизм составляли часть программы, с которой пытался выиграть Джордж Макговерн. Как вы можете объяснить его проигрыш?

ВОННЕГУТ: Он провалился как актер. Ему не удалось на камеру создать персонаж, которого мы бы полюбили или возненавидели. Поэтому Америка и проголосовала за то, чтобы его убрали из эфира. Американской аудитории не интересна частная жизнь актера, ей не хочется, чтобы шоу продолжалось только потому, что актер достоин уважения, правдив и холит в своем сердце – даже в рамках личной жизни – интересы нации. Значение имеет только одно: он сможет нас завести? Это национальная трагедия – то, что из общества мы превратились в аудиторию. И бедный Макговерн сделал то, что обычно делает актер по поводу неудавшегося представления. Ругает сценарий, выбрасывает в мусорную корзину часть своего старого материала, а он, к слову, был замечателен, требует новый материал, который, собственно, не что иное, как старый материал актеров прошлых лет, с каким они когда-то имели успех. Наверное, он не победил бы даже в том случае, если был бы Кларком Гейблом. У его оппонента были слишком сильные контраргументы: страх, вина и ненависть, которые белый человек чувствует, когда видит потомков тех, против кого совсем недавно совершил невероятное преступление – держал в качестве рабов. Ну разве не научная фантастика? Современная страна с чудесной Конституцией похищает людей и превращает их в машины. Вскоре подобная практика была прекращена, но мы получили миллионы потомков тех похищенных, которые расселились по всей стране. А вдруг они окажутся настолько человечными, что пожелают возмездия? Мнение Макговерна состояло в том, чтобы относиться к этим людям как ко всем прочим. Белый электорат, напротив, считал это опасным.

«ПЛЕЙБОЙ»: Если бы вы были кандидатом от Демократической партии, что бы противопоставили Никсону?

ВОННЕГУТ: Я бы противопоставил бедных и богатых. Заставил бы бедных признать, что они бедны. Арчи Банкер не считает себя бедным, но в действительности он – бедный, напуганный человек. Я убедил бы Арчи в том, что он не только бедный, но с каждым днем становится все беднее, а правящий класс грабит его и лжет ему. Меня приглашали подбрасывать идеи для компании Макговерна. Но по моим предложениям сделано ничего не было. Я хотел, чтобы Сардж Шрайвер сказал людям: «Вы ведь не очень счастливы, правда? В этой стране все несчастны, кроме богачей. Что-то здесь не так. Объясню, в чем проблема: все вы и каждый из вас очень одиноки. Вас разлучили с соседями. Почему? Богачи будут и дальше отнимать у нас наши деньги, если мы не объединимся. Они станут и дальше забирать у нас нашу силу. Они хотят, чтобы мы были одиноки, сидели по домам со своими женами и детьми, смотрели телевизор – так нами легче манипулировать. Под их дудку мы будем покупать то, что выгодно им, голосовать за то, что они нам предложат. Как американцы победили Великую депрессию? Сплотились. В те времена люди из профсоюзов называли друг друга «братья» и «сестры», и они действительно имели это в виду. Мы вернем тот утраченный дух. Братья и сестры! Мы будем голосовать за Макговерна и вернем нашу страну на дорогу жизни. Объединимся с соседями, чтобы вычистить наши города, выбросить мошенников из профсоюзов, опустить цены на мясных рынках. Вот наш лозунг для американского народа: «Мы больше не одиноки!» Вот такая демагогия мне нравится.

«ПЛЕЙБОЙ»: Вы считаете себя в определенном смысле радикалом?

ВОННЕГУТ: Нет, потому что все, во что я верю, узнал из начального курса основ гражданственности, который мне преподавали во время Великой депрессии в сорок третьей школе в Индианаполисе, с полного одобрения школьного совета. Сорок третья школа не была школой радикалов. В те времена Америка являлась нацией пацифистов и идеалистов. Меня, ученика шестого класса, учили гордиться тем, что наша регулярная армия насчитывает всего сто тысяч человек, а генералы ничего не могут сказать о том, что делается в Вашингтоне. Меня учили гордиться этим и, соответственно, сочувствовать Европе, которая вынуждена держать под ружьем более миллиона человек и тратить все свои деньги на самолеты и танки. Я просто никогда не забывал этот предмет и по-прежнему верю в его основы. У меня по нему очень высокая оценка.

«ПЛЕЙБОЙ»: Многие молодые люди разделяют ваши идеи. Не думаете ли вы, что именно по этой причине ваши книги так популярны у молодежи?

ВОННЕГУТ: Может быть, но, по правде говоря, не знаю. Я не стремлюсь заполучить себе в читатели как можно больше молодежи. Не держу пальцев ни на чьем пульсе, а просто пишу. Так получается потому, что я имею дело с вопросами, которые интересны второкурсникам, а взрослым людям кажутся уже решенными. Я говорю о том, что такое бог, чего он хочет, есть ли рай, и если да, то какой он? Именно в этом варятся второкурсники американских колледжей, данные проблемы они с радостью обсуждают. Людям более зрелым все это кажется утомительным – словно у них уже есть ответ на вопросы.

«ПЛЕЙБОЙ»: По-моему, в слово «зрелый» вы вкладываете иронический подтекст.

ВОННЕГУТ: Нет, если под «зрелостью» понимать то, как действуют пожилые люди, а под «незрелостью» – то, как поступают молодые.

«ПЛЕЙБОЙ»: Но подобные вопросы сохраняют для вас свою важность, не так ли?

ВОННЕГУТ: Думать о них по-прежнему доставляет мне удовольствие. Здесь нет никакого личного интереса. Я не собираюсь выяснять, чего хочет бог, чтобы потом служить ему более эффективно. Не стану разбираться в том, как устроены небеса, чтобы быть к ним более подготовленным. Поразмышляв об этом, я начинаю смеяться. Люблю смеяться, поэтому я смеюсь, думая о боге и небесах. До сих пор не понимаю, зачем я это делаю.

«ПЛЕЙБОЙ»: Когда вы начали смеяться по этому поводу?

ВОННЕГУТ: Еще ребенком. Мне было интересно понять, что такое жизнь; я слышал, что об этом говорят взрослые, и смеялся. Мне всегда казалось, что маленьким детям нужно непременно вручать пособие, в котором было бы сказано, на какой планете они оказались, почему они с нее не падают, сколько у них есть тут времени, как избегать ядовитого плюща, и множество других вещей. Я сам начал писать такую книгу, она называлась «Добро пожаловать на Землю». Но застрял на объяснении того, почему мы не падаем. Гравитация – лишь слово, и оно ничего не объясняет. Если бы справился с гравитацией, то рассказал бы детям, как мы воспроизводим себе подобных, как давно живем на Земле, рассказал бы немного об эволюции. И еще одна вещь, о которой я хотел бы им поведать, – о культурной относительности. О существовании других культур я узнал только в колледже, хотя преподавать эту дисциплину нужно в первом классе школы. Первокласснику нужно внушить, что культура не изобретение рационалистического ума, существуют тысячи разнообразных и полноценных культур, все культуры основаны скорее на вере, чем на истине, и нашему обществу существует множество альтернатив. Я сам это осознал лишь в магистратуре Чикагского университета. Это так возбуждало! Конечно, сейчас идеи культурной относительности в моде – и они, вероятно, имеют отношение к моей популярности среди молодежи. Но они – более чем мода. Их можно защищать, это привлекательно. И в них, кроме всего, источник надежды. Это значит, что мы можем пойти и другим путем, если нам не нравится наш.

«ПЛЕЙБОЙ»: Какими бы ни были источники вашей популярности, за последнюю пару лет вы стали по-настоящему знаменитым. Сильно ли это изменило вашу жизнь?

ВОННЕГУТ: Большая проблема – почта. Мне кажется, я получаю столько же писем, сколько Эдди Фишер – в среднем шесть писем в день. Среди них много умных, хороших писем. Раньше я надеялся, что смогу ответить на все, но потом понял, что ничего у меня не получится. Стопки писем растут, и все это письма, на которые я обязан отреагировать. У меня была секретарша, с ее помощью я надеялся разобраться с немыслимой по объему корреспонденцией. Но потом оказалось, что полдня я трачу на то, что диктую письма. К тому же стоит мне ответить на письмо, как у меня появляется постоянный корреспондент, и, таким образом, объемы почты увеличиваются в геометрической прогрессии.

«ПЛЕЙБОЙ»: А другие стороны вашей жизни популярность изменила?

ВОННЕГУТ: Нет. Мне очень жаль, что все это не случилось раньше, когда я долгое время был не очень богат, а нужно было растить детей. Мы могли бы ездить с ними на отдых в приличные места, покупать чудесные игрушки. То есть, конечно, мои дети не ходили босиком, а некоторые из них даже учились в частных школах. Но все-таки было бы лучше, если бы деньги по годам распределялись равномерно. Теперь, когда дети выросли, деньги превратились в некую насмешку. Это одна из нелепостей писательской экономики. Писатель получает либо пятьдесят долларов, либо пятьсот тысяч – и никогда что-нибудь из того, что находится между этими цифрами.

«ПЛЕЙБОЙ»: Взлет популярности для вас не связан с какими-то неудобствами?

ВОННЕГУТ: Нет, со мной все в порядке, поскольку популярен не я, а мои книги. А я их не читаю и о них не думаю. В этом мире они живут сами по себе. И мы с ними – не одно и то же. Как и я со своей репутацией. Я значительно сократил количество публичных выступлений, потому что так непохож на свои книги и репутацию. Три раза в неделю на улицах в Нью-Йорке со мной заговаривают незнакомцы. И это меня радует. Я не ошеломляюще знаменит, и маленькая слава, которая у меня есть, пришла ко мне постепенно. Я восхищаюсь Норманом Мейлером, особенно его психическим здоровьем, потому что он выдержал самый сильный шок, который может пережить человеческое сознание, – он стал знаменитым в двадцать пять лет. И под этим грузом держался очень хорошо. Со мной же произошло то, что можно считать обычной историей американского бизнесмена. Как я сказал, моя семья всегда имела отношение к искусствам, поэтому искусства для меня – форма бизнеса. Начал я мальчишкой-разносчиком, а теперь у меня несколько супермаркетов на оживленных перекрестках. Карьера моя развивалась так, как развивается хорошо организованный бизнес. Двадцать лет я вкалывал на рудниках, зато теперь мои книги постоянно печатаются и продаются. И еще будут продаваться. За все несут ответственность компьютеры и печатный станок. Это очень по-американски – если машины сочтут, что могут тебя использовать, ты становишься успешным бизнесменом. Правда, сейчас меня уже не волнует, увеличивается мой бизнес или сокращается. Дети мои выросли. Какие-либо экзотические вложения денег меня не интересуют. Они не являются для меня символом любви.