Чтение онлайн

Ниже мы приводим вывод выдающегося исследователя индуистских доктрин об "джняне" – освобождающем знании Брахмана или божественной Основы.

Эстетика – это вовсе не создание произведений искусства и их восприятие. Как можно научиться разбираться в живописи или быть хорошим художником? Уж никак не читая Бенедетто Кроче. Научиться рисовать можно только рисуя, а научиться ценить живопись можно только посещая картинные галереи.

Но это вовсе не значит, что Кроче и ему подобные напрасно тратили свое время. Мы должны быть благодарны им за труды по созданию системы мышления, с помощью которой непосредственно воспринятые смысл и ценность произведения искусства могут быть оценены в свете общего знания, соотнесены с другими фактами и определенным образом и в определенной степени "объяснены".

Это же можно сказать и о теологии. Теологические размышления имеют ценность только в том случае, если они дают возможность тем, кто непосредственно ощутил различные аспекты Бога, сформировать четкие идеи о природе божественной Основы и личном восприятии Основы относительно других их ощущений. И созданная цельная система теологии полезна только в том случае, если она убеждает изучающих ее людей в том, что нет никакого изначального противоречия между постулатом о божественной Основе и тем, что для готовых выполнить определенные условия, постулат станет осознанным Фактом. Однако, ни при каких обстоятельствах, изучение теологии или согласие разума с теологическими предположениями не может заменить то, что Ло называет "рождением Бога внутри". Ибо теория – это не практика, а слова – это не вещи, которые они обозначают.

Этой точке зрения мы должны противопоставить взгляды доктора Теннанта, по мнению которого, религиозное ощущение есть вещь реальная и уникальная, но она совершенно не увеличивает познаний о абсолютной Реальности и должно всегда разъясняться в категориях идеи о Боге, почерпнутой из других источников. Изучение фактов позволяет сделать вывод, что обе эти точки зрения, до определенной степени, являются верными. факты мистического озарения (вместе с фактами так называемого исторического откровения) объясняются категориями общего знания и становятся основой теологии. А существующая теология, в свою очередь, пользуясь категориями общего знания, оказывает сильное воздействие на тех, кто вступил на путь духовной жизни, побуждая находящихся на низком уровне, удовлетворяться им, а тех, кто поднялся на высокий уровень, отбрасывать, как неадекватное, восприятие любой формы реальности, отличительные черты которой несовместимы с описанными в книгах чертами Бога. Так мистики создают теологию, а теология создает мистиков.

Личность, которая соглашается с неверной догмой, или сосредоточивает все свое внимание на одной истинной догме всеобъемлющей системы, забывая об остальных (многие христиане сосредоточиваются исключительно на человеческом Втором Лике из Святой Троицы, забывая об Отце и Святом Духе), рискует ограничить себе доступ к непосредственному восприятию Реальности. В религии, как и в естественных науках, ощущение возникает только в результате ощущения. Безнадежно составлять свое мнение заранее, пытаться втиснуть его в теоретическую форму, которая либо не соответствует вообще никаким фактам, либо соответствует только некоторым из них. "Не пытайся искать истину, – пишет учитель дзэн, – просто перестань придерживаться определенной точки зрения". Есть только один способ ликвидировать последствия веры в фальшивую или несовершенную теологию, который в то же время является единственным известным способом перехода от веры даже в истиннейшую теологию к знанию первичного Факта – к бескорыстию, покорности, готовности воспринимать сведения о Вечности. Мнение – это вещь, которую мы создаем, и которую, стало быть, мы можем понять, сформулировать, и о которой мы можем спорить. Но, по словам св. Иоанна Креста, "остановиться на размышлениях о вещах, воспринимаемых чувствами или доступных пониманию, означает удовольствоваться тем, что меньше Бога". Знание, единящее с Богом, доступно только тем, кто "перестал придерживаться определенной точки зрения" – даже той точки зрения, которая является верной настолько, насколько верными могут быть выраженные словами абстракции.

Слово "интеллект" Экхарт применяет в его схоластическом значении – непосредственная интуиция. Фома Аквинский пишет: "Интеллект и ум – это не две силы, ибо они отличаются друг от друга, как совершенство отличается от несовершенства... Интеллект подразумевает глубокое проникновение в истину; ум – в исследования и беседы". Именно идя по рациональному и эмоциональному пути "слова и пристрастия", а затем сойдя с него, человек получает возможность вступить на интеллектуальный или интуитивный путь "понимания". И все же, несмотря на предостережения тех, кто тропой бескорыстной любви перешел от буквы к духу, и от теории к непосредственному знанию, организованные христианские церкви упорствуют в губительной привычке путать средства и цель. Выраженные словами более или менее адекватные теологические объяснения ощущения воспринимаются слишком серьезно и пользуются таким уважением, которое положено только Факту, ими толкуемому. Церковники вообразили, что душа спасется соответствием тому, что в данной местности считается правильной формулой, и губится несоответствием этой формуле. Два слова filioque может и не являются единственной причиной раздора между Восточной и Западной церквями; но они, несомненно были casus belli. [8]

Придавание слишком большого значения словам и формулам может рассматриваться как особая форма придавания слишком большого значения вещам, существующим во времени, которое так губительно характерно для исторического христианства. Знать Истину-как-Факт и знать ее в единстве, "в духе и в истине-как-непосредственном-восприятии" – это и есть освобождение, "наша вечная жизнь". Знать облеченные в словесную форму истины, которые символически соответствуют Истине-как-Факту постольку, поскольку она может быть познана в истине-как-непосредственном-восприятии или в истине-как-историческом-откровении – это не освобождение, а просто изучение особой области философии. Даже самое обычное ощущение определенной веши или события, существующих во времени, не может быть полностью или адекватно описано словами. Невозможно описать ощущение, возникающие в нас, когда мы смотрим на небо или страдаем от невралгии; в лучшем случае мы можем сказать "голубое" или "больно", надеясь на то, что слушающие нас люди испытывали аналогичные ощущения и по-своему понимают о чем идет речь. Однако, Бог – это не вещь или событие, существующие во времени, и закованные в кандалы времени слова, бессильные даже в случае с бренными вещами, еще более неадекватны изначальной природе и ощущению, единящему нас с тем, что принадлежит несопоставимо другому порядку. Предположение, что люди могут спастись посредством изучения и принятия формул, равносильно предположению, что человек может попасть в Тимбукту, тщательно изучая карты Африки. Карты – это символы, но даже лучшие из них являются неточными и несовершенными. Но для того, кто действительно хочет достичь цели своего путешествия, карта – незаменима, поскольку указывает направление, в котором следует двигаться, и дорогу, по которой следует идти.

Поздняя буддистская философия считает слова одним из основных определяющих факторов в творческой эволюции человеческих существ. Эта философия признает пять категорий бытия – Название, Видимость, Установление Различий, Истинное Знание, Это. Первые три связаны со злом, два последних – с добром. Органы чувств разделяют видимость на объекты (устанавливают различия), которые они овеществляют, давая им названия, так что слова принимаются за веши, и символы используются, как мера реальности. По этой теории, слова являются главным источником чувства разъединенности и богохульной идеи самодостаточности индивидуума, которые неизбежно приводят к появлению жадности, зависти, жажды власти, гнева и жестокости. А эти пагубные страсти, в свою очередь, порождают необходимость в бесконечно продлеваемом и постоянно обособленном существовании в тех же самых, самовоспроизводящихся, условиях безрассудных желаний. Спастись можно только с помощью творческого акта воли, которой помогает милость Будды, и которая ведет через бескорыстие к истинному Знанию, состоящему, помимо всего прочего, из верной оценки Названий, Видимости и Установления Различий. В Истинном Знании и с его помощью, человек расстается с безумной иллюзией таких понятий, как "Я", "меня", "мое", и, сопротивляясь искушению отречься от мира в состоянии преждевременного и однобокого экстаза, или, наоборот, утвердиться в мире, живя жизнью обычного чувственного человека, он, наконец, обретает преобразующее осознание единства Сансары и Нирваны, обретает понимание, единящее его с чистым Этим – абсолютной Основой, которую можно только обозначить с помощью словесных символов, но нельзя с их помощью описать.

В связи с махаянистской теорией о важной и даже творческой роли слов в эволюции не обновленной духовно человеческой природы, мы можем привести аргументы Юма против реальности причинности. Юм начал с постулата, что все события происходят "обособленно" друг от друга и с безупречной логикой пришел к выводу о полной бессмысленности организованного мышления или целенаправленного действия. Как указал профессор Стаут, его ошибка заключается во вводном постулате. И когда мы зададим себе вопрос, что побудило Юма сделать странное и совершенно нереалистичное предположение об "обособленности" событий, мы увидим, что единственной причиной, по которой он отвернулся от непосредственного ощущения. было то, что вещи и события в нашем мышлении символически представлены существительными, глаголами и прилагательными. и что эти слова, действительно "обособленны" друг от друга, в то время как символизируемые ими вещи и события таковыми, конечно же. не являются. Считая слова мерой вещей, вместо того, чтобы считать веши мерой слов, Юм незаметно втиснул континуум реального ощущения в языковую схему, что дало невероятно парадоксальные результаты, с которыми мы все очень близко знакомы. Большинство людей не являются философами и им наплевать на последовательность в мышлении и действии. Так, при определенных условиях, они считают само собой разумеющимся, что события не происходят "обособленно" друг от друга, а происходят параллельно или последовательно в организованном и организующем поле космического целого. Но в другом случае, когда противоположная точка зрения больше соответствует их страстям или интересам, они подсознательно занимают позицию Юма и воспринимают события так, словно они обособлены друг от друга и от всего остального мира, как и слова, которые их символизируют. Как правило, это происходит в том случае, когда задействованы такие понятия, как "я", "меня", "мое". Овеществляя "обособленные" названия, мы и вещи воспринимаем, как обособленные объекты – не подчиненные закону, не входящие в систему взаимоотношений, которая в действительности и удерживает их в их физической, социальной и духовной окружающей среде. Мы считаем абсурдной идею о том, что в природе не существует никакого причинного процесса и не существует никакой органической связи между вещами и событиями в жизнях других людей; но, в то же время, мы считаем аксиомой утверждение, будто наше собственное священное эго "обособленно" от вселенной и стоит над нравственной дхармой и даже, во многих отношениях, над естественным законом причинности. Как в буддизме, так и в католицизме, монахов и монахинь побуждали избегать личных местоимений и говорить о себе только иносказаниями, которые явственно указывали на их истинную связь с космической реальностью и своими собратьями. Это была мудрая предосторожность. Наши реакции на знакомые слова являются обусловленными рефлексами. Сменив стимул, мы можем кое-что сделать в направлении изменения рефлекса. Никаких колокольчиков Павлова, никакого слюноотделения; никакого разглагольствования о словах типа "меня" или "мое", никакого чисто автоматического и бездумного самомнения. Когда монах говорит о себе, но при этом говорит не "я", а "этот грешник" или "этот бесполезный работник", он перестает воспринимать как должное "обособленность" своего "я" и осознает свою истинную, органическую связь с Богом и своими ближними.