Чтение онлайн

Гранд-губернатор замолчал, потом перешел на шепот.

– Кости его – серебро, плоть – золото, волосы – подлинный лазурит…

– Не думал, что когда-нибудь скажу это, но Велимир прав, – Саргон хмыкнул. – Сердце Анубиса и… еще несколько нюансов. С некоторыми из которых нам поможет этот анубисат. Останется решить одну проблему – госпожа Грушницкая слишком проворно скупала древности. И приобрела одну, нужную мне…

– Эта старая дура? – фыркнула, вероятно, женщина.

– Она моложе тебя, – поспешил уколоть гранд-губернатор.

– Так или иначе, – Саргон словно не обращал внимания на посторонние разговоры, – завтра я научу анубисата Алистера Пламеня паре тайных слов, что знаю сам, чтобы обращаться… с зеркалами.

– С зеркалами?

– О да, – Саргон хмыкнул – все, как обычно, увидели это даже сквозь маску. Потом он скользнул глазами по зеркалам в зале: красивым, ажурным, в резных дубовых рамах. Никто не подметил, как Саргон нахмурился, блеснул зеленоватыми глазами – опять же, совершенно не пряча эмоций за маской.

– Итак, – продолжил он, – еще день – и все решится. Надеюсь, все готовы сделать, что должно? Все готовы ко встрече с настоящими богами?

Все присутствующие – кроме Велимира – схватились за подвески.

– Со своими богами, – повторил Саргон, хмыкнув.

– А как ты думаешь, Саргон? – раздался низкий, но очевидно женский голос. – Мы были там двадцать лет назад. Мы пытались докричаться, доказать свое мнение – и что они с нами сделали? Мы – ошметки того сопротивления. Мы единственные – дождались.

Велимир вздрогнул. Он прекрасно помнил, как двадцать лет назад, в те прекрасные лучезарные дни после явления богов старого Египта, творилось… страшное. Бунты, митинги, протесты, да и вещи… куда хуже. Он помнил, как шел по улице в то страшное воскресенье, когда словом его императорского величества – тогда правил еще Николай – было приказано открыть огонь на поражение. Велимир был там – не в самой толпе, рядом – и помнил, как споткнулся и упал, чуть не задавленный напуганной толпой. Помнил, как проклинал весь мир. Помнил, как улицы города становились красными, под стать парадным одеяниям древних аристократов; только в этот раз город одевался не в пурпур, а в кровавое месиво. И самое страшное, что гранд-губернатор не мог винить императора.

Страшнее последствий были только их причины.

Несогласные с новыми богами выходили на улицы; сначала просто кричали, затем в ход шли кулаки, потом – зажигательные смеси и самодельные бомбы. В те страшные дни Велимир понял, что история – один замкнутый и заколдованный круг. Так ведь уже было, думал он, и будет всегда – после каждой радикальной перемены, очередной встряски мира, меняющий ориентиры: разве только стороны света остаются на своих местах, все остальное – шиворот-навыворот. Несогласные будут всегда – даже когда им пообещают и продемонстрируют неподдельное вечное блаженство.

Такое творилось не только Санкт-Петербурге – по всему миру. Везде с проблемами справлялись по-своему, и везде, в основном – силой. Но это было двадцать лет назад, а потом… все стихло. Не без чуткого взгляда жандармерии – тогда еще только политической, – которая следила за любым проявлением агрессии от иноверцев. Никаких преследований за простое непринятие новых богов – век, все же, просвещенный. Но не дай боги оправдается один из многочисленных доносов в третье отделение, тогда еще не распущенное, и не дай боги задумать и предпринять нечто радикальное. Как покушение на предыдущего петербургского епископа. Разбираться будут – но недолго.

Правительство говорило: если вы так глупы, чтобы не верить в богов, доказывающих свое существование и дающих так многое за просто так, живите с этим – молитесь мертвым истлевшим идолам, немым болванкам.

Но только попробуйте сделать более радикальный шаг.

Сам Велимир оказался очарован богами старого Египта сразу, как те явили себя миру. Лучезарные и великолепные… Гранд-губернатор увидел то же, что мальчишка в приключенческих книжках – пример для подражания. Но только воспринял его не так.

А теперь он, в той или иной мере верный богам старого Египта, сидел за одним столом с теми, кто участвовал в событиях двадцатилетней давности. Кто бойкотировал, доказывал точку зрения огнем, порохом и сталью.

С другой стороны, гранд-губернатор понимал: а что им оставалось делать? Прошло долгих двадцать лет, и они ждали – надежда тлела, как постепенно остывали раскаленные угли в камине этого особняка каждую холодную ночь. Но они, убежденные, продолжали верить – уже давно приняли новый порядок, но только для вида. Все они, каждый из собравшихся, знали – рано или поздно, боги, что не подавали знаков существования уже двадцать лет, проявят себя. Возможно, думали некоторые из них, они затаились, теперь неспеша набираются сил… и любая минута может стать роковой.

Поэтому, когда они узнали о плане Саргона – а он постарался, чтобы они узнали, поднял через Велимира справки старой жандармерии об участниках кровавых событий, – сразу согласились. Убежденные, несломленные фанатики, давно уже ставшие домашними собачками, тихими, спокойными, просто раздраженно рычащими… но все еще верящими.

Наконец они оказались в шаге от того, чего так долго жали.

Думали, что все организуют боги. Оказалось – человек. Саргон.

Той ночью они говорили долго. Обсуждали, прикидывали, пили вино и постоянно теребили медальоны в руках: худых и толстых, грубых и нежных, морщинистых и молодых, с короткими и проворными, или длинными и неспешными, будто проржавевшими, пальцами. Потом, незадолго до рассвета, до того, как небо вдалеке стало наливаться цветом, словно за горизонтом наконец-то созрел бесстыже-синий, отливающий голубым перламутром виноград, разошлись в прохладе ночи, кутаясь в плащи, куртки, пальто, слегка раскрасневшиеся от вина, но сохранившие трезвость и уверенность в завтрашнем – или уже сегодняшнем? – дне.

Только Сарогн, уходя, недобро посмотрел на зеркала. Заметил нечто, обеспокоившее его, нечто смутно знакомое. Остановился, замер, вгляделся в свое отражение, потом покрутил кольцо-астролябию на пальце – узор колечек изменился, уступая место иным клинописным символам. Саргон собирался прошептать что-то, но остановился. Только улыбнулся, снова сквозь маску, и неслышно, как легкий, по утру поднимающийся в березовой роще ветер, протянул «ну-ну». Неосязаемым, тонким дыханием, растворившемся в просторном зале с исполинским сервантом, стройными канделябрами, пышной люстрой; в зале, будто созданном для того, чтобы хранить секреты – и несказанные слова.

Утро Аны началось с комка в горле – ей срочно нужно было поговорить с Алексасом, но появляться у старой графини не стоило ради его же блага. Разъяренная тетушка, Ана знала наверняка, будет громче и опасней любой Иерихонской Трубы. Вчера жрица так замоталась на службе, что решила отложить разговор до утра – теперь жалела, проклиная себя самыми страшными словами.

Ану с детских лет учили молится. Сначала – одному богу, потом, когда мир изменился – совсем другим богам. А она хотела заниматься совершенно иными вещами: не теми, что сулило недалекое будущее, словно нитями судьбы сплетаемое не устами греческих сестер-Мойр, а гувернантками и учителями, воспитывающими курсисток: эту нитку сюда, этот корсет затянуть потуже, этот поклон пониже… Чем старше Ана становилось, чем больше вникала в тонкости окружающего мира и общества, тем больше понимала – тогда, двадцать лет назад, шанса не было никакого. Абсолютная безнадега. Сейчас же он появился – маленький, незаметный, как свет далекого маяка в туманную ночь. И Ана устремилась к нему, да только ничего не менялось. Молитвы, чернилами въевшиеся в сознание в детстве, словно записанные на податливом папирусе, дали о себе знать – Ана посчитала, что для начала можно побыть жрицей… Дальше – посмотрим. Пусть прекрасно знала, что это, во-первых, дело это не женское – освистают, – а во-вторых – стремление ее априори невозможное. Женщин не берут в храмы. И вообще берут мало куда…