Чтение онлайн

— Откуда, прекрасная?

— Ты ждешь? Кого?

— Тебя. — Он усмехнулся, прищурил один глаз, а в другом, не прищуренном, ледяная тоска. Ждал Майку, она не пришла. Наверное, потому, что виновата.

— Нет, правда — зачем здесь?

— В поисках развлечений.

— Ты выпил, что ли?

— Обязательно. С горя.

Что делать? Позвать к себе — не пойдет, с Сашкой не ладит. Оставить так, одного на улице?..

— Пошел бы в цирк.

— С тобой вместе.

— Двоих не устроят.

— У меня билеты. Два.

— Может быть, Майка придет еще?..

— «Любовная лодка разбилась о»… Пошли! — Джек крепко взял ее под руку и потащил ко входу.

— Погоди ты! Погоди! — Алена упиралась.

Как быть? Правда, Сашка не знает, что ее отпустили с репетиции… И нельзя же оставить человека одного, когда у него все летит к черту. Свинья все-таки Майка… Что же делать? Сашка болен, с репетиции ушла и отправилась в цирк. Нет, Сашка скажет: «Правильно, не бросила товарища». Или скажет: «Плохая жена»?.. Он вдруг стал смешной, беспомощный — не умеет хворать.

— Раздеваться будем?

Она взглянула в прищуренные, будто смеющиеся глаза.

— Как хочешь. Потом одеваться долго.

Пахнет в цирке вовсе не хорошо, а празднично. Почему Сашка не любит цирк?

— Ну, рассказывай, Джечка!

— Прежде согласно взятым билетам…

— Ух ты, как роскошно, — пятый ряд!

Чудно: тут же, с правой стороны и тоже в пятом ряду, они сидели с Глебом в прошлом ноябре. Как свободно, «на всю катушку», жилось тогда! Была уверенной, сильной, доброй, талантливой. Да, да, талантливой. А сейчас? Почему? Сашка каждый день говорит: «Ты талантливая». И, кажется, именно от этого она чувствует себя бездарной. Купила зеленую косынку (к загару так идет!), а он сказал: «Актриса, тем более талантливая, не должна одеваться кричаще». Замучилась с Дуней, а он: «Не имеешь права репетировать, как бездарь. Ты же талантливая».

Тамара Орвид пришла в вишневом шерстяном костюмчике — прелесть! — муж ей привез из Японии.

— Сразу видно: не наш, — сердито сказала Глаша.

— И когда еще мы научимся…

— А мы умеем и можем… — перебил Зишку Олег.

Его перебил Сычев:

— Но не хотим! — И засмеялся, выворачивая губу.

И тут властно загудел Саша:

— Есть более необходимое. Не успеваем еще.

Алена взорвалась:

— Нет, не хотим! Много еще таких, что считают: турбины, тракторы — это да, а одеваться можно в дерюгу. — В запале вдруг высыпала какую-то обывательскую полуправду, над которой всегда смеялась.

Заспорили, закричали. Вошел преподаватель. А по дороге домой Сашка твердил ей: «Талант — сила. Бездарь никого не увлечет, у таланта неограниченный радиус действия. Ты должна быть непримиримо строгой к себе. Нельзя бездумно подхватывать дурацкие идейки и заражать ими других».

Алена отбивалась: «Не хочу, не могу быть необыкновенной! Такая же, как все, не лучше других». Он повторял: «Талант — ответственность».

— О чем молчишь, прекрасная?

— Нет… Я просто жду. Рассказывай: что там было-то?

Джек поморщился, будто съел гадость:

— К черту!

— Да ты что?

— К черту! Не хочу, Елена. Скажи лучше, что репетировали. Впрочем, это меня уже не касается.

— Не исключат, дурень! Не допустим. И Таран удавится: «Каждый студент обходится государству…»

Джек засмеялся.

— Потому любая бездарь и тащится до победного. Но как раз на меня он может не пожалеть семидесяти тысяч… К черту! Давай смотреть.

Громко ударил марш. Заспешили на места запоздавшие. Заметалась в проходе высокая дама в нарядной шубке, позади нее моряк… Нет — волосы прямые, и даже лысина. Глеб, кажется, ни разу не сказал ей «талантливая», а почему же?.. И почему все время думается о нем? С того нехорошего дня в «Цветочном» все думается и думается… Нет, ведь и раньше думалось… Нет, не думалось, а где-то ныло.

По всей арене — легкие яркие фигуры. Парад-алле — красиво. Почему «дешевые эффекты»? Как-то там Саша? Все неладно выходит — жуть! Температура у него уже невысокая, а все-таки… «Сандрик» звала его мать. Он очень любил ее… А так редко говорит о ней. Только теперь, во время ангины, почему-то рассказал, что мать была цыганка, и показал фото. Она удивительно красивая, и что-то в лице трагическое — настоящая Земфира. А отец хмурый, тяжелый. Он бил ее… Дикость какая! И, даже уходя на войну, прожив с ней двадцать лет, боялся, что она убежит к своим или обманет его. Десятилетнему Сашке велел стеречь мать. А у Сашки ее глаза, а вовсе не прабабки-тунгуски, хоть и раскосые. Как-то он сейчас? Читает, конечно, Сандрик, Сандрик… Нет, нельзя же оставить Джека.

— Что сейчас будет?

— Группа акробатов, — в голосе его трещинка.

— Ты правда хамил в райкоме, обзывал ханжами, бюрократами?

— Ты на моем месте морду набила бы Каталову.

— Ух, злопамятный!

— Ручка у вас, леди, тяжелая, но не к тому я. Когда из тебя делают преступника, обращаются, как с подонком… В общем не спрашивай, Елена. Смотри.

На арену стремительными каскадами и сальто вылетели шестеро, все в белом, в серебряных блестках. Сменяя друг друга, работали то вдвоем, то втроем — легко, изящно, весело.

— Трюки-то слабенькие, — преважно произнес мальчишка рядом с Аленой. Он хмурился, поджимал румяные губы, а на лице все равно было счастье.

— Чем слабенькие? — Его товарищ жадно смотрел на арену сквозь толстые очки. — Здорово красиво!

— Чисто. В темпе. Но у нас в кружке…

Алена подтолкнула Джека локтем.

— Что ж тебе не нравится?

Мальчишка глянул на нее, на Джека, спрятал мелькнувшую во взгляде робость.

— Простые сальто крутят. У нас в кружке…

— У нас в кружке, у нас в кружке! — Очкастый дернул приятеля за рукав. — Тоже мне чемпион! Классно работают. Верно?

— Верно, — ответил Джек, потому что Алена молчала, что-то вдруг сковало ее.

Блестящие белые фигуры строились в высокую мачту, рассыпались. Джек, будто случайно, прислонился к Алене плечом, и ей передалось щемящее чувство потерянности.

— Все равно Майка любит тебя, и она славная девка, — тихонько сказала она, следя за сверкающими сальто, каскадами, фордешпрунгами.

Джек не ответил. Вот уже на арену вышли двое в ярких клетчатых штанах, цветастых блузах, забрызганных краской, с ведрами и малярными кистями.

— Эксцентрики, — тоном специалиста определил юный сосед Алены.

Джек слегка наклонился к ней.

— С утра сегодня вертится в голове:

За свободу в чувствах есть расплата, Принимай же вызов, Дон-Жуан!

Алене хотелось взглянуть ему в лицо, но ведь именно эта возможность не видеть глаз, будто бы прикованных к арене, позволяла говорить о главном так — мимоходом, иронизируя. Жизнерадостный маляр, стоя на верхней ступеньке лестницы, повесил на крюк ведро, задумчиво расправил кисть.