Чтение онлайн

— Все, братья, за добрый путь! — И омочил усы.

— Бог не выдаст — свинья не съест, — поддержал цыгана Селин, ставя опорожненную кружку на стол.

Когда собрались расходиться, дядька Серафим вдруг предложил Ваньке:

— Ты, Ванек, отдыхай у меня. Настя, как корову подоит, то разбудит: молока попьешь, и поедем. Вот в углу на полушубок и лягай.

Они с Лацко дотемна продолжали беседу за столом, иногда переходя на громкие тона. Но Ванька ничего этого не видел, да и не слышал: он крепко спал в углу чулана на полушубке.

Как обещал дядька Серафим, все одно к одному и получалось. Разбудила Настя, Ванька со сна долго не мог понять, где он и что за белобрысая девчонка его упрашивает: «Вставай, Вань, вам пора ехать…»

Выпил крынку молока и пошел во двор, где уже запрягали лошадь дядька Серафим и цыган Лацко. Запрягли в бистарку. Вышла Настя, открыла жердевые воротца, перекрестила их вслед, и они поехали.

В густой синеве ночи конь решительно выбирал дорогу. Пели скрипучую песню колеса, всхрапывала лошадь, перекатывая кислое железо на губах. Ванька сидел в передке, за возницу, понукая лошадь и похлопывая ее по бокам вожжами.

Сзади, после не одной бутыли выпитой медовухи, громко переговаривались промеж себя цыган и Селин. Ванька думал о Насте. Она вспоминалась ему крестящей их на дорогу, сама светлая в светленьком платьице, хрупкая и легкая, показалась она ему необычным цветком в непроглядной ночи.

— Ночь прям тебе воровская, — восторженно обронил цыган.

— Не дай бог, в такую ночь да зимой, — поддержал разговор Селин, — от цыганского пота враз помрешь. — И засмеялся.

Ехали второй час, и совсем неожиданно впереди мелко заплясали огни Сорочинска. Селин тронул Ваньку за плечо.

— Давай правь к кирпичному заводу.

Но до самого завода с полверсты не доехали, встали сторожко в просеке.

— От греха подальше, — объяснил Лацко, когда остановились.

Ванька слез и стал подтягивать подпругу, погладив лошадь по животу.

— Сильно не тяни, — остановил Селин, — видишь, лошадь жеребая. — Пошептавшись с Лацко, коротко бросил: — Жди да наломай веток. — И канули в ночи.

Ждал долго, наломал веток и теперь сидел на них и курил, таясь, пряча тлеющий огонек промеж ладоней. Немного погодя послышался сдавленный кашель, звук падающего металла и следом, приглушенно, отборнейшая матерщина. Вернулись втроем, запыхавшиеся, но довольные.

Лацко сгреб сено с передка бистарки и принялся укладывать винтовки.

— Ты чего, Емельян, упал-то?

— Да тут ямок столько… — ответил незнакомец, подавая цыгану оружие. — А Пашкова и Коновалова, говорят, в Лобазах порубали, — продолжил он прерванный было рассказ.

— Ничего, Емельян, отольются кошке мышкины слезы, — грозно пообещал Лацко, притрушивая винтовки сеном.

Селин сгреб наломанные Ванькой ветки и набросал сверху, для неприметности.

— Ну, Емельян, спасибо тебе за сохранность оружия. Думаю, опосля нашей победы это дело обмоем, — обнимая незнакомца за плечи, благодарил его Лацко. — Нам пора ехать, уже близко рассвет.

— Да за что спасибо? Это приказ Пашкова — чтоб всех, кто восстанет супротив белой армии, оружием снабдил. Вот недавно в Тоцкое отправил тридцать две винтовки и пулемет; вам вот семьдесят штук. Это уж спасибо говорите предусмотрительному Пашкову и Коновалову, а мне-то за что? — говорил, как оправдывался, Емельян.

— Так не бай, тебе в первую голову спасибо, что сохранил, что не сдал новым властям. Ничего, Емельян, будет и на нашей улице праздник, верно баю, — в голос сказал кузнец, запрыгивая в бистарку.

— Давай, Ванек, трогай.

Ванька, пошевелив вожжами, только сейчас заметил, что Емельян — горбун.

Тяжело груженная бистарка грузно плюхалась в каждую яму и нудно скрипела на подъеме.

На горизонте, по самому небу, расплывалось золотистое пятно восходящего солнца. Но по впадинам бескрайней степи еще лежали дремотно свинцовые туманы, а цвет реки был пугающе темен и знобок.

Селин и Лацко сидели и, довольные сделанным делом, чадили самокрутки и вели никчемный разговор, нет-нет да бросая в спину Ваньке шутливые слова.

— Мотри, Ванька, не засни, не то падешь под ноги коню. — И беззлобно гоготали.

Полдела сделали, настроение было хорошее, и теперь мужики по-свойски подтрунивали над пареньком.

Ванька сидел за возницу, чутко ворочая по степи глазами, свесив ноги с передка бистарки. Вдруг из-за взгорка от далекой реки показались шесть всадников.

Ванька осадил лошадь, стал всматриваться.

— Ты что, Ванька? — спросил Селин, не видя всадников.

— Казаки! — хрипло вскрикнул паренек, хлобыстая вожжами по брюхатой лошади.

— Гони! — визгливо крикнул Лацко, доставая винтовки со дна бистарки.

— Ну и, мать твою, попали!.. — простонал Селин, клацая затвором.

Всадники быстро приближались. И коротко, как вспышка молний, сверкало над их головами обнаженное жало клинков.

Один, на гнедом скакуне, обогнав остальных, шел наперерез бричке.

В трясущейся повозке открыли беспорядочную стрельбу, но казаки, как завороженные от пуль, уже настигали подводу.

Лацко вдруг ойкнул от выстрела, схватился за голову и упал на дорогу, под ноги несущихся коней.

Кузнец, обхватив живот и воя истошно и утробно, червяком ворочался в повозке.

При повороте на деревню, возле каменного идола, лошадь вдруг сделала невероятный скачок и пала замертво. Бричку подняла какая-то страшная сила, а затем швырнула наземь. Ванька отлетел к каменному идолу, как во сне, тяжело поднялся на ноги и, шатнувшись, сделал шаг к лежащему без движения дядьке Серафиму.

Налетевший смерчем на Ваньку казак замахнулся шашкой. Ванька поднял голову и обомлел: сквозь искаженное яростью лицо он в мгновение признал родные черты, и невероятный крик прорвал горло:

— Степа-ан!

На секунду застыла в размахе поднятая для удара рука и опустила на голову паренька шашку плашмя.

Ванька полетел в бездну.

Обочь дороги каменный истукан, поджавши губы и скрестив на груди руки, смотрел пустыми глазницами на кровавую потеху людей, храня вечное молчание.