Чтение онлайн

— Хватит, дед, скрипеть, — психанул парень. — Давай лучше показывай, что там бабка прислала.

Старик сокрушенно махнул рукой и поставил на стол бутыль самогонки, выложил жареную курицу, огурцы:

— Вот, угощайтесь.

Сашко, завидев бутыль, махом уселся за стол.

— Дед, ты зазря на соседа бранишься. Он ведь в бою за революцию участвовал. Вон даже ранение получил. А ты: обормот. Нэ ладно это, — говорил Сашко, разливая по стаканам самогонку. — Герой он — вот хто. У мэнэ был бы такой сосед, я бы кажный дэнь его горилкой угощал.

— Вот и бери энтого обормота к себе шабром, — обиженно просипел дед, — а нас с бабкой избавь, токмо спасибо скажем.

— А я уже взял, — разламывая курицу, успокоил деда Сашко.

Семка поспешил во двор и тут же вернулся, неся солдатскую шинель.

— Вот, дед, скидай свою хламиду, примеряй солдатскую шубу, дарим, — накинул он старику на плечи шинель.

— Будешь как революционер, — подмигнул друзьям Макущенко.

— Релюцанер, — натужно пропыхтел старик, пытаясь развязать узел затянутого на поясе полушалка.

— На хрена мне ваша релюция, — все бухтел и бухтел старый, — вот если бы она мне табачку али денег дала — другое дело. А то возьми, дед, свободу, а взамен жизню отдай. А мы тебя за энтое дело героем прозовем. Как я понимаю, одни умники взялись оттяпать себе власть и денежки, а другие дурни, типа вас, им в энтом помогають. И дразнят друг дружку героями, козыряють. Мы, мол, герои.

— Да, паны дерутся — у холопов чубы трещат, — неожиданно вступился за галиматью старика Сашко, уплетая курицу.

— Да, жалко, наш комиссар вас не слышит, а то бы…

— А где комиссар? — отложив курицу, перебил Семку Сашко.

— В обозе раненым везут, зацепило под сердце. Ох и умный мужик! — закатил хмельные глаза Семка.

— Он, например, говорит, что страной будут управлять такие, как мы с вами.

— Будет бесплатное обучение. Вот ты кем хочешь быть? — обратился он к Ваньке.

— Военным, — не подумав, ляпнул тот.

— Мели, Емеля, — поморщился старик, — все грамотные станете, а вас все равно, дурней, оманут. — Он икнул и, захмелев, сонно положил голову на стол.

— Кто? — вскрикнул Семка. — Зданович, Антонов, Калюжный? Да они со мной и в бою, и в буднях! Анархист ты, дед, вот ты кто.

Но старый уже спал и не слышал, что он анархист.

— Мы, пожалуй, уедем с Ванькой ко мне в Малороссию, найдем гарных дивчин и будэм просто жыти, — заявил с бухты-барахты Макущенко, беря винтарь, стоявший у стены. — Хочешь, я вертушку вон на той крыше сниму? — передергивая затвор, предложил он Семке.

— Не хочу, — великодушно отказался Семка, отрывая бумажку на самокрутку.

— Зря, — тряхнул головой Сашко и поставил винтарь на место.

— Вы, пожалуй, сидите, гуляйте, — сказал Ванька, вылезая из-за стола, — а мне в одно место надо, я скоро.

— Тебя никто не обидит? — стал подниматься за ним Сашко.

— Нет, нет, — торопливо успокоил Ванька и вышел во двор.

Ванька увидел Настю, когда та шла по улице с двумя старухами, одетыми во все черное. Она шла, уткнувши глаза в землю. Из-под черного платка выбивалась светлая прядь волос. Вся ее хрупкая фигура вызывала непомерную жалость, даже боль.

Ванька спрыгнул с коня и негромко окликнул ее. Она остановилась, подняла глаза, долго не узнавала его. Ванька приблизился и прижал ее голову к своей груди.

— Настя, моя милая Настя, я все знаю, — гладил он ее по голове. Сквозь рыдания, она горько выдохнула:

— Как мы теперь… с сестренкой вдвоем…

— Только не плачь, — все гладил ее и успокаивал Ванька.

Отплакавшись, она отвернулась и стала вытирать мокрое лицо, заправила прядь волос, выбившуюся из-под платка, и уж тогда повернулась к нему.

— Оставил нас тятька одних на белом свете, — и опять разрыдалась. Ванька целовал ее соленые от слез глаза и безвольные, пьянящие губы и нежно шептал:

— Нас трое в этом мире, Настенька. Я всегда буду с вами. Я всегда буду рядом, рядом с тобой, моя славная.

Потом короткими вечерами Гражданской войны, перед боем и после боя, и в лазарете на больничной койке он всегда вспоминал ее красивые, но заплаканные глаза, и голос ее, дрожащий от внутреннего озноба, от свалившегося на нее горя.

Он помнил, как она, держась за стремя, провожала его за околицу. «Ты вернешься, ты вернешься, Ваня?» — кричали ее глаза.

И Ванька волчком крутанул гнедого и прокричал одиноко стоявшей на дороге Насте, так похожей на степной неяркий цветок, простой, ко строгий в своей степной красоте.

— Я вернусь, Настя, я обязательно вернусь…

Соседский Егорка, трехлетний русоволосый мальчуган, взял в сенцах за дверью свою деревянную саблю и вывел оттуда резвого скакуна — длинную палку — и на ней галопом помчался за избу, на луг. Он скакал по лугу, представляя себя красным кавалеристом, неистово размахивал саблей и азартно кричал:

— Ура-а, ура, ура-а-а…

Солнце садилось, и наступал вечер. Неподалеку от дома на деревьях загалдела грачиная стая и шумно поднялась на крыло.

Вдруг на засохшую, истосковавшуюся по влаге землю разом хлынул дождь. Егорка стоял под проливным дождем и улыбался. Он радовался вместе с землей.

А дождь все набирал силу. И вот уже ливень обрушился на маленькую деревню, на поля, на луга, на весь белый свет…

Егорка посмотрел в сторону грачей и восторженно замер.

Там, в прогале между деревьями, проносились всадники. Они неслись и неслись, и казалось, им не будет конца. На фоне заходящего красного солнца они сами стали красными, как кровь. Как крылья у птиц в размашистом полете, трепыхались полы бурок и шинелей.

Казалось, они летят к самому солнцу. Красный ливень все шел и шел, а красные всадники все летели и летели. А Егорка, не переставая, махал им рукой. Он не знал, а может, лишь догадывался, что эти всадники улетают в вечность.

Их расстреляли на рассвете, вымещая всю ненависть от несбывшихся надежд на ни в чем не повинных людях. Стреляли зло и беспощадно.