Чтение онлайн

Шалопут раскурил новую папироску, криво ухмыльнулся, глядя на то, как четыре милиционера силятся усадить в подоспевший уазик мужичка в фуфайке, тут же прыгал строптивым козлом и возмущенно размахивал руками продавец мяса. Шалопут в сердцах вдавил ботинком окурок в снег и как ни в чем не бывало пошел к выходным воротам, цедя сквозь зубы невесть кому «Молокососы».

Два дня Николай Кузьмич, Мишки Суркова тесть, пытался выкупить зятя из кутузки, куда, как он считал, Кожемяка попал по его недогляду, по его оплошности. Он ходил из кабинета в кабинет и предлагал, как он считал, большие деньги, всю выручку за хряка. Но денег у него никто не брал, ссылаясь на какой-то дурацкий закон. Правду сказать, на второй день дежурный по райотделу милиционер шукнул ему по секрету, что у двух гавриков, что сейчас лежат поломанные в больнице, вчера взяли отпечатки пальцев, и каково было удивление милиционеров, когда они совпали с отпечатками грабителей магазина.

— Все у тебя, дед, нормально будет, — успокоил дежурный и заговорщицки подмигнул.

Кожемяка, завернувшись в тулуп, лежал на старом месте в санях и никак не мог надышаться после каменных стен кутузки, нет-нет да вздыхал с шумным присвистом. Тесть, сидя в передке лицом к Мишке, безмолвно шелестел губами, пересчитывая оставшиеся от продажи хряка деньги.

— Ладно, я тебе костюм, пущай не шибко дорогой, успел прикупить, а то бы… — Он, недоговорив, неуклюже повернулся к лошади и закричал осипшим голосом: — Ну, пошла, саврасая, ну, пошла… тридцать лет опосля войны прошло, а жуликов как было, так и осталось.

— А Клавке че купил? — поинтересовался Кожемяка, доставая из кармана орехи.

— Ниче, — обиженно буркнул старик, становясь на колени и беря в руки кнут. — Че она за хряка заступалась? Да я и деньги почитай все проел, покельва тебя дожидался. — И он взмахнул кнутом.

— Ничего, я с ними еще поквитаюсь, — пригрозил Кожемяка, смачно сплевывая на синий снег ореховую скорлупу.

— Плохо быть сильным, — обронил тихо тесть, протягивая Мишке папироску. — Вот у нас на войне, в разведроте был, как ты, сильный разведчик, а опосля войны, я слыхал, што его посадили за то, что кулаком убил бригадира, вот она вам и силушка, на войне была нужна, а в тихое время ни-ни.

— Да, плохо быть очень сильным, — так же тихо согласился Кожемяка, разминая сильными пальцами жесткую папироску.

Деревенька Клюшево небольшая, а точнее — маленькая. Два десятка понурых, неказистых изб, пять колодцев и один большущий мост. Он вольготно развалился своим бетонным пузом через маленькую речушку Тикай и смотрится далеко не здешним. Но местные жители быстро свыклись с его чужеродным видом, а проезжающим по нему просто недосуг рассуждать, что к месту, а что нет.

У них простая забота: бессмысленно таращиться окрест в окна шустрых лимузинов, ничего не запоминая взглядом, ровно столько принимая сердцем.

С утра до вечера взбрыкивают на кочкастом хребте моста конные таратайки, юркие мотоциклы, фасонистые легковушки. Мост большой и о-го-го какой широкий: на нем без помех могут разъехаться два груженых самосвала, что никак не получается у двух повстречавшихся на нем деревенских мальчишек.

Ребят в Клюшево негусто, весь счет на пальцах одной руки умещается, не считая карапузов, и надо ж такому свинству получиться, что по обоим берегам речушки Тикай живут по два мальчишки-одногодка. Но даже при таком ничтожном количестве клюшевские оторвяги мало в чем уступают итальянским беспризорникам.

Есть еще девочка Света, но она с утра до вечера мучает свой баян и по этой дурацкой причине ни в заговорах, ни в потасовках не участвует. За что при удобном случае получает щедрые тумаки четырех воюющих между собой шпанят по правилу: «Кто не с нами, тот против нас».

Однажды в отместку занудная девочка Света сочинила музыку под названием «Четыре поросенка» и очень удачно исполнила ее по районному радио.

Бесспорно, Клюшево не было пижонской деревней и, как положено, в деревне держали поросят, но четыре оторвяги, оказалось, таскали бесшабашные головы не только для кепок и быстро скумекали, в чей огород камешки летят.

Заключив между собой липовый мир, они дружно наградили композиторшу такими звонкими и горячими аплодисментами, что она напрочь забыла название своей свинячьей увертюры. А лихие гвардейцы, успокоенные и удовлетворенные, вернулись на исходные позиции. То есть приготовились к новым схваткам друг с другом.

Дебют композиторши состоялся.

Утро было как на заказ, одна беда: рыба у моста не клевала. Рыбу вообще не поймешь, когда хочет — клюет, когда не хочет — не клюет. Неправильная рыба.

Юрка оторвал взгляд от поплавка и, щуря глаза, предложил с надеждой:

— Айда к коровнику в заводь, хоть огольцов наловим.

— Лучше на Байкал, осетров нацепляем, — кисло отшутился Генка, насаживая на крючок червя.

Видно, в благодарность за их пустопорожнее терпение на дороге к мосту показался рыжий Вовка; он смело шел с бидончиком в руке и, по всему видать, в хорошем настроении.

Юрка присвистнул и толкнул Генку в плечо:

— Храбро шагает, и один. Смелый казак, — предвкушая потеху, заговорщицки выдохнул он.

Генка встал и посмотрел заинтересованно в том направлении, куда указывал Юрка.

— Давно не метелили, вот и осмелел, — хриплым голосом пробухтел он.

Они, не сговариваясь, вылезли на мост и встали ожидающе у перил. Рыжий, не доходя до них, насторожено остановился посередине моста.

— Вам чего?

— По тебе, солнышко, соскучились, — как-то весело ломал язык Генка, медленным шагом надвигаясь на рыжего.

— Стысковались прусто, — намеренно коверкая слова, добавил Юрка, заходя на рыжего с другого бока.

Рыжий метнулся дать деру, но Юрка успел подставить подножку, и он смешно растянулся на пыльном бетоне. Крышка от бидончика слетела, и из него хлынуло молоко. Юрка ногой растер белую лужу, подтекающую под Вовку, и спросил ехидным голосом:

— Куды собрался бежать? — цвыкнул слюной сквозь выщербленный зуб и добавил ухарским тоном: — От нас не убегешь!

— Козлы, — поднимаясь с бетона, зло бросил рыжий и стал молча отряхивать брюки.

— За козлов можно по хрюкалке получить, — угрозно пообещал Генка, поднимая бидончик.

— А кто вы? — зло сверкая глазами, прокричал рыжий. — Як Сережке в больницу шел, мать ему передачу налила, а вы… — Он сел у перил и заплакал.

Двум друзьям стало стыдно, и они, не смотря на плачущего Вовку, присели рядом, уводя взгляд в сторону.

— У меня рупь есть, — после минутного молчания виновато обронил Генка.

— А у меня сорок семь копеек, — торопливо выпалил Юрка, еще не понимая, куда клонит друг своей бешеной суммой.

— Ну и што? — вытирая мокрые глаза рукавом рубахи, безразлично выдохнул рыжий. — А у меня денег нет, — сообщил он с каким-то бахвальством.