Чтение онлайн

Всякий раз, когда голубиная стая по невидимой спирали уходит в небо, Босяк цепенеет. В такие минуты чудится ему, что он вместе с голубиной ватагой рассекает взмахом крыла голубую бездну. И с бесконечной, бездонной высоты он еще долгое время явственно видит маленькие коробки домов, кривые нити дорог и мелкую, муравейную суету людей, маленьких людей. И теплое чувство блаженства на какое-то время сковывает сладкой истомой его душу. В такие минуты Босяк становится очень покладистым.

Сколько он себя помнил, голуби с ним были всегда. Еще когда были живы родители, отец сажал его на свою крепкую, как литую, шею, и они поднимались по скрипучей и шаткой лестнице в голубиный домик. Там отец усаживал его на пол и подавал в крохотные ручки голубя. Босяк прижимал его к лицу и с наслаждением вдыхал терпкий запах голубиного тела. На всю жизнь остались в его памяти могутная шея отца и ни с чем не сравнимый запах голубя.

Он перешел в седьмой класс, когда в первые заморозки погибли в автомобильной катастрофе его родители. Они остались с сестрой вдвоем. Позже к ним переехала жить сестра отца, тетя Нина. Ровно через полгода тетка с сестрой запили. А начало было хорошим. Стали они варить самогонку, чтоб продавать всем жаждущим. На вырученные деньги покупали необходимые вещи и продукты. Но процесс их затянул, и они, в конце концов, запили.

По весне Босяк, не сказав ни слова, скатал постель, собрал нехитрые пожитки и перебрался в баню. Слава богу, баня была добротная, почти новая. Родственники не отговаривали, только посоветовали: «Ты есть-то хоть приходи домой». Хотя у самих порой и куска хлеба не было на столе. Босяк на такое предложение кисло улыбнулся, но соглашательски покивал головой.

Напротив окошечка, в бане, установил большой фанерный ящик, который заменил стол, чурбачок стал табуретом, банный полок — кроватью. Так и зажил Босяк в своей новой обители то ли аскетом, то ли затворником.

Обычно после школы приходили одноклассники, как бы между прочим «…да вот, захватили по случаю…», приносили кто пирог, а кто и кусок мяса. Делали вместе уроки, потом возились на голубятне, — так и проходил день.

Еще в классе третьем на день рождения подарил ему отец акварельные краски, а желание работать ему подарил, видно, Бог. Только с того дня стал рисовать Босяк. И, на удивление, очень хорошо. Часто от одиночества, а еще чаще от безделья стал он долгие часы проводить над рисунком, все больше и больше добиваясь сходства с оригиналом.

С таким же неистовством увлекся и масляными красками, найдя в них неограниченные возможности для своих способностей.

Две вещи скрашивали серую, безрадостную жизнь Босяка: голуби и краски. В них находил он утешение и забвение своей невеселой жизни.

Босяк сидел за своим импровизированным столом, подперев подбородок кулаками, и невидяще смотрел в окошечко бани. Все его мысли были в будущей картине. Перед ним лежал загрунтованный холст, натянутый на подрамник, и мягкий карандаш. Чуть в стороне — недоеденный кусок хлеба и вареная картофелина. Он давно задумал написать серьезную картину, даже придумал ей название «Девочка у фонтана», но никак не получалось лицо девочки. Он пересмотрел множество фотографий, репродукций, но желаемого так и не нашел. Все было не то, что он себе представлял. Вернее, что однажды увидел во сне. А увидел он русоволосую девочку с большими синими глазами, стоящую на фоне действующего фонтана и двух летящих над фонтаном голубей, напоминающих бабочек. И вот уже почти полгода Босяк бился над этим сюжетом, но всякий раз получалось совсем не то, что он задумывал. «Если бы еще раз увидеть этот сон, — безнадежно думал он, — я бы запомнил каждую черточку, каждую линию».

Месяц назад приходила Оксана Валерьевна, директор городского музея, забрала двенадцать работ, в основном писанных акварелью, и несколько холстов маслом; клятвенно заверила Босяка, что непременно покажет их сведущему человеку, то бишь специалисту. Босяк равнодушно отдал работы, даже не поинтересовавшись, когда она их вернет. Все его мысли, все его думы были в плену одной картины: которую увидел он во сне. А все сделанное ранее казалось ему ничтожно бездарным, мелким и не таким значимым, как для Оксаны Валерьевны. Хотя были там даже очень неплохие холсты.

Перед тем как уйти, Оксана Валерьевна поминутно ахала и восторгалась якобы самобытным талантом Босяка. Босяку осточертела вся эта галиматья, и он молил Бога, чтобы визит Оксаны Валерьевны скорее подошел к концу.

Взгляд Босяка вдруг стал осмысленным и он, подавшись корпусом вперед, почти коснулся лбом стекла. Во дворе происходило что-то непонятное. Из дверей его дома вышли два милиционера, следом почти волоком вытащили губастого ухажера сестры и вора несусветного. Следом за губастым вышел еще милиционер с самогонным аппаратом и, хватая его за рукав, выскочила тетя Нина, замыкала всю эту бригаду полупьяная сестра.

Губастого, заломив ему руки за спину, повели к стоящему возле дома уазику, третий милиционер начал яростно колотить самогонным аппаратом об угол дома. Тетя Нина все кидалась на милиционера и выкрикивала бранные слова.

— Все, плакал мой долг, — глядя, как губастого швыряют в машину, вслух вздохнул Босяк. Он поскреб ногтями шевелюру и, еще раз вздохнув, пошел во двор. Там творилось вавилонское столпотворение. Понабежали соседи и просто прохожие и, став к краю забора, весело переговаривались между собой. Босяк прислонился спиной к стволу березы, росшей возле бани, и стал смотреть на происходящее.

Участковый милиционер оттолкнул вцепившуюся в рукав кителя тетю Нину и, указывая на стоявшего под деревом Босяка, громко, почти криком говорил: «Малая посрамились бы, а то развели мне здесь воровскую малину, а как малай учится, сыт ли, обут ли, тебе на все начихать, тебе лишь бы рюмка была да хахаль покрупнее, прямо тебе скажу, подлая ты баба, Нинка, шалава ты».

Тетя Нина увидела стоявшего поодаль Босяка и, воздев к небу руки, запричитала:

— Горемыка ты мой, сиротинушка, оставили тебя папанька с маманькой на нас, непутевых, что они надела-ли-и-и!

— Хватит спектаклю ломать! — угрозно оборвал участковый, отбрасывая в сторону сломанный аппарат.

— Как у тебя язык поворачивается? — без прежней скорби в голосе налетела тетя Нина на милиционера. — Я что ж его на свою валидскую пензию вытяну, а может, Светка на свои уборщицкие гроши, ты, мил человек, говори, да не заговаривайся, а то ишь аппарату колотить вздумал, можа, я на него какой кусок для сирот зроблю…

— Ты зробишь, — в тон передразнил участковый, но тут же повысил голос, — давай, чеши домой, пока в кутузку не забрали!

Светка, обняв за плечи тетю Нину, силком повела ее в дом. Тетя Нина на ходу оборачивалась и бросала участковому грязные слова.

— Так-то лучше, — сузив глаза, пробухтел милиционер, сняв фуражку, пошел к машине.

Губастого уже упаковали, и он теперь полустоял, прикованный к специальной скобе в машине.

Босяк бездумно пошел следом, постоял возле уазика, посмотрел на затихшего губастого; тот увидел Витьку и развел свободной рукой: мол, извини, брат, чехарда вышла, теперь жди должок до звонка.

Уазик укатил, собравшиеся стали весело расходиться, на толпу в раскрытое окно бранилась тетка. Босяк, не отдавая отчета в своих действиях, побрел бесцельно к остановке. На остановке старуха, торговавшая семечками, бабка одноклассника Вовки Каракеча, сыпанула ему стакан семян и стала как-то с напевом расспрашивать о здоровье. Босяк вяло отвечал, бессмысленно скользя взглядом по прохожим. Вдруг на мгновение мелькнуло до боли знакомое лицо, и Босяк, забыв о старухе, расталкивая ждущих троллейбуса, шагнул к нему. На краю тротуара с нотной папкой в руке стояла девочка из сна. Ветер слегка развевал ниспадающие на плечи русые волосы с медным отливом, синие глаза были широко открыты, а на губах, как солнечный зайчик, застыла мягкая улыбка. Она как бы встречала улыбкой весь мир: и стоящих на остановке людей, и проезжающие троллейбусы, и летящих птиц. Она улыбалась жизни, улыбалась яркому весеннему дню.