Чтение онлайн

В троллейбус, в который села девочка, Босяк вскочил на ходу и, отыскав глазами знакомую фигуру, уже успокоенно переместился ближе к дверям, чтобы, не мешкая, выйти следом за незнакомкой.

Вышла она на «Вечном огне», Босяк тенью проводил ее до самого подъезда, благо, что жила она недалеко от остановки. Он еще долго маячил на тротуаре, желая увидеть синеглазую в одном из окон.

Домой отправился пешком, денег все равно не было, а было большое желание побыть со своими чувствами наедине.

Он шел и утопал в мечтах о синеглазой девчонке, когда за мостом его грубо остановили трое парней.

— Ты че, шкет сивый, за проход по мосту зеленые кидать треба.

Босяк от неожиданности попятился, но спиной наткнулся на одного из трех гопников.

— Тпру, мерин сивый, — ткнул тот кулаком под лопатку Босяка, — базар о сельмаге поведем, не артачься…

Из-за спины Босяка ломаной походкой выступил широкоплечий парень с какими-то сине-зелеными волосами и, жестко потрепав Босяка по непокорному чубу, гнусаво сказал:

— Ты, братан, борзоту не лепи, давай, в натуре, добазаримся, — и снова протянул руку к шевелюре Босяка.

Босяк, скорее по привычке, (вспомнились уроки физрука) перехватил руку у нападавшего, молниеносно вывернул ему за спину и, подставив подножку, локтем ударил «пегого» в хребет. Удар был настолько неожиданным, что «пегий» смешным снопом рухнул на асфальт, потешно задрав ноги. Оставшиеся двое очумело смотрели на происходящее, не в силах понять, что произошло.

Босяк, не дожидаясь отрезвления двух переростков, проворно отбежал прочь и уже на недосягаемом расстоянии показал лихим гопникам средний палец:

— Что, козлы, съели…

— Подожди, упырь, мы еще встретимся, — запоздало взревел один.

Босяк, взбудораженный, вернулся домой. На бревнах, сложенных возле забора, сидели уличные пацаны и трескали викторию.

— Пореже мечите! — пошутил он, загребая пригоршню ягод из чьей-то лежавшей на бревнах фуражки. Набивая рот ягодами, пробухтел:

— Тут, на мосту, трое гопников ошиваются, кто они?

— А-а, — махнул рукой Сережка, — проспектовская шушера, мелочь. Цветной своих архаровцев решил вывести в крутые, так, ерунда.

— Понятно, — отряхивая от липкого сока руки, задумчиво промолвил Босяк, но тут же прежним голосом попросил, — я поработаю, а вы погоняйте голубей без меня. Годится?

Босяк вытащил из бани самодельный мольберт, кисти, краски и, стянув с себя рубашку, принялся за картину. Он писал «Девочку у фонтана» — девочку из своего сна. Он никогда не работал с таким вдохновением, с таким восторгом. Поистине, это был самый удачный, самый чудесный день в его жизни. Картину он закончил только на следующий день под вечер и, сделав последний мазок, обессиленно опустился на траву. Ощущение человека, сделавшего очень важное дело, приятной истомой разлилось по телу. Босяк, еще не веря, что работа завершена, в который раз с недоверием смотрел на полотно, где в нимбе из перламутровых брызг водопада с голубем в руках стояла девочка из сна.

Подошли пацаны и долго с немым удивлением переводили взгляд с картины на Босяка, наконец рыжий Федор с восторгом выдохнул:

— Ну ты, маэстро, даешь…

Босяк, все еще не веря в то, что он сделал, кротко хлопал ресницами и смущенно пожимал плечами.

На следующий день пришла Оксана Валерьевна и торжественно пригласила Босяка в музей на встречу с художником Князевым.

«Не забудь, — поминутно твердила она, — что он один из лучших учеников великого мастера Домашникова, и его слово много значит для начинающих художников». Босяк соглашательски кивал головой, его так и подмывало похвастаться «Девочкой у фонтана». Когда директорша наконец выдохлась, Босяк робко промолвил: «У меня есть еще одна работа» и выставил перед изумленной Оксаной Валерьевной свою необыкновенную девочку. Даже сквозь стекла затемненных очков, Босяк увидел, как у директорши восторженно расширились зрачки, как окаменело лицо. С ней творилось что-то невероятное. Она то снимала, то вновь надевала очки, то приближалась к картине, то отходила на несколько шагов назад, при этом постоянно шептала: «Это невозможно…», Босяк, приятно растерянный, топтался подле.

— Знаешь что, — сказала она через время, — у меня в музее сейчас проходит выставка юных дарований Стерлитамака, твои работы там уже есть, дай мне и эту, — с нескрытой мольбой попросила она.

— Она еще сырая, — с тоном вины ответил Босяк.

— Ничего страшного, я понесу ее пешком, — скороговоркой и с ноткой, не терпящей возражений, убеждала она. — А для полной уверенности, что с картиной ничего не случится, ты меня проводишь, договорились?

Босяк поджал губы и соглашательски покачал головой. Оксану Валерьевну он, как и обещал, проводил до самого порога музея.

— Не забудь, завтра, к десяти, — на прощание громко сказала она и скрылась за дверями музея.

Едва забрезжил рассвет и частники погнали из дворов коров и коз, Босяк проснулся. Долго и тщательно умывался, мысленно представляя себе художника Князева. Затем не спеша стал одеваться, придирчиво осматривая каждую вещь в своем бедном гардеробе. Натянул новенькие джинсы, которые еще осенью подарила тетя Нина, серенький бодлончик, а поверху — застиранную до белизны джинсовую курточку, рукава закатал, да они все равно были короткими. Вот с обувью было дело швах, старые кроссовки были дико малы, деньги на новые, которые зимой заработал грузчиком в магазине, уехали вместе с губастым. Босяк едва не расплакался, но поняв, что слезами делу не поможешь, стал, стиснув зубы, натягивать старые. Когда обулся, то попрыгал, попинал по венцу бани, разминая тесную обувь. Затем вскипятил на примусе чай, заварив прошлогодней душицей, и долго, без сахара, пил, обжигаясь о край железной кружки.

В музей отправился пешком, но все равно пришел туда задолго до открытия. Пошастал у киоска, чем вызвал подозрение у киоскерши, попинал по аллее пустую пачку из-под сигарет, и только когда в музей стали заходить люди, отправился следом.

Ходил из зала в зал, где по стенам были развешаны картины, и все удивлялся: откуда в Стерлитамаке столько дарований. Тут были работы из художественных школ и изостудий; картины ребят-одиночек, каким был он, ему практически не попадались. Многие работы, по его мнению, были просто великолепные. В конце последнего зала, по правой стене, он увидел свои работы. Они показались ему такими незначительными, даже плохими, но когда он увидел «Девочку у фонтана», все мысли о своем ничтожестве отошли прочь. Это была самая яркая, самая душевная из всех работ на выставке. Никакая сила не могла бы разу-веровать его в том, что он не растет как художник.

Оксана Валерьевна и мужчина средних лет, бородатый, подошли именно в ту минуту, когда Босяк тепло смотрел на «Девочку у фонтана».

— Вот, Николай Михайлович, это и есть Виктор Босяк, я говорила вам о нем, — сказала, подходя, Оксана Валерьевна.

Невысокого роста мужчина довольно крепко пожал Босяку руку.

— Князев, — глуховато представился он и стал рассматривать работы Босяка.

— Самобытно и не лишено прелести, — после непродолжительного молчания задумчиво изрек он. — Настроение есть.

Босяк выдвинулся вперед и, смущенно указывая рукой на «Девочку у фонтана», каким-то виноватым голосом прошептал:

— Я ее за два дня написал, она еще сырая, — и нырнул опять за спину Оксаны Валерьевны.

Художник мягко улыбнулся и потрепал сконфуженного Босяка по голове:

— Великий Айвазовский писал на спор за три-четыре часа свои полотна. А от этого они ничуть не стали хуже.

Он достал из внутреннего кармана блокнот и ручку и просто сказал Босяку:

— Я знаю, у вас тут напряженка с красками и кистями, ты дай мне свой адрес, я в силах помочь тебе, да заодно и твои работы заберу на республиканскую выставку, ты не против? — закончил он вопрошающе.