Чтение онлайн

Пытаясь что-то понять, человек превращает это в рисунок. По существу, чем глубже мы погружаемся в прошлое, тем чаще нам приходится сталкиваться с языком визуальных образов. Все древние языки мира отображаются на письме картинками. В Китае до сих пор не отказались от рисуночного письма. Даже сегодня в китайском языке нет букв для записи слов. Китайцы используют рисунки; все должно быть выражено в рисунках. Именно поэтому китайский так сложно учить. Чтобы бегло овладеть китайским языком, вам потребуется от десяти до пятнадцати лет. Вам придется заучить не меньше десяти—двадцати тысяч рисунков.

Если вы захотите написать по-китайски слово «сражаться», вам придется нарисовать крышу, а под ней двух женщин. Этот рисунок передает понятие сражения. Конечно, это — сражение. Две женщины под одной крышей... разве можно представить себе худший конфликт?

В давние времена человеческое мышление было более живописным. Даже сейчас наши сны оформляются не словами, а картинками — потому что сон — это очень примитивное, древнее явление. Даже в этом столетии трудно видеть современные сны. Нашим снам миллионы лет; пути, модели снов коренятся в далеком прошлом.

Именно поэтому в детских книгах много рисунков и мало слов. Дети мыслят картинками, а не словами.

Если мы хотим обучить их букве «Г», то нам придется нарисовать большую картинку и безо всякой видимой необходимости вставить в нее бога-слона Ганешу. Ганеша не имеет ничего общего с буквой «Г», но ребенок сначала запомнит Ганешу, а лишь затем — «Г». Дети все еще примитивны.

Итак, чем глубже мы погружается в прошлое, тем чаще обнаруживаем, что все психологические элементы изображаются географически. Рай — это состояние ума, во время которого все наполнено радостью и миром; вокруг распускаются цветы, звучит прекрасная музыка. Но как передать это состояние? Его необходимо поместить выше, на небесах. А состояние ада, где все охвачено страданием, болью и пламенем, было помещено ниже, под землей.

Ад и рай стали ценностями. Все, что «наверху», — хорошее, а то, что «внизу», — зло, преисподняя. Яростный огонь стали использовать для изображения страданий, зависти, горения. Рай изображали прохладным и мирным — с кондиционированным воздухом. Но все перечисленное — картины, зрительные образы психологических состояний. Фанатизм родился позже. Фанатизм — это вклад священников. Они говорят людям, что рай и ад — не просто визуальные образы, это — географические точки. Но теперь, в нашу эпоху, священники сталкиваются с трудностями.

Когда Хрущев впервые послал человека в космос, он заявил по радио: «Наши люди обогнули Луну и не увидели там никакого рая».

Вот она — война со священниками. Им придется капитулировать перед Хрущевым, поскольку их претензии полностью ошибочны. Нет ни рая на небесах, ни ада под землей. Но да, радость и счастье — это высокие состояния, а страдание и мучение — низкие.

Существует причина, по которой понятиям «ниже» и «выше» был приписан подобный географический статус. Когда человек счастлив, ему кажется, что он парит над землей. А если человек печален, то у него возникает ощущение, будто его погрузили в землю. Это — психологическое чувство. Когда вы несчастливы, вам кажется, что вокруг тьма. Счастье наполняет вашу душу светом, ярким сиянием. Это — чувство, внутренний опыт. Когда человеку больно, ему кажется, что он горит, как будто бы огонь запылал у него внутри. В благословенном состоянии внутри человека распускаются цветы.

Все это — внутренние ощущения. Но как поэту выразить их, как художнику нарисовать такие чувства? Как священнику представить их людям? И вот они создали картины: рай расположили наверху, а ад — внизу. Но теперь этот язык кажется неуместным; человек уже перешагнул через подобный язык. Его необходимо изменить.

Поэтому я говорю, что ад и рай не являются географическими точками. Это — психологические состояния, но они действительно существуют. Из моих слов вовсе не следует, что после смерти вы отправитесь в ад или в рай. В течение обычного дня вы много раз успеваете побывать в аду и в раю! Это не происходит за один прием, оптом. Ад и рай достаются нам в розницу — с каждым движением часовой стрелки.

Когда человек в ярости, он немедленно попадает в ад. Когда кто-то любит, он в ту же секунду возносится на небеса. Ваш ум постоянно колеблется. Все время вы спускаетесь по ступеням тьмы или возноситесь по лестнице света. Вы множество раз проходите через этот процесс. Но человек, который провел большую часть своей жизни во тьме, в аду, обречен продолжать посмертное путешествие в темноте.

Под предлогом спасения мира бедный Арджуна рисует картину безмерной заботы об окружающих: души отправятся на небеса, сыновья смогут совершать ритуальные подношения своим предкам, жены не станут вдовами; не случится неистового смешения кланов и рас... Но в действительности этот герой Гиты хочет лишь одного — бежать. Единственное желание Арджуны: чтобы Кришна одобрил это решение.

Даже в бегстве Арджуна ищет поддержку Кришны. Он хочет, чтобы Кришна обезопасил этот поступок и сказал: «Ты прав, Арджуна». Таким образом ответственность спадет с плеч Арджуны, и на следующий день он, в свою очередь, сможет сказать: «Ты разрешил мне сделать это, Кришна. И поэтому я убежал».

По существу Арджуне даже не хватает смелости возложить ответственность на собственные плечи и заявить: «Я ухожу!» Если он поступит так, то другая часть его ума скажет: «Ты проявил малодушие», а трусость противоречит самой сущности Арджуны. Он не может убежать: Арджуна кшатрий, он из касты воинов. Ему не достает смелости отступить без боя. Лучше умереть, чем показать тыл. Это чувство глубоко заложено в сердце Арджуны. Именно поэтому он отчаянно добивается поддержки Кришны. Арджуна хочет, чтобы Кришна сказал: «Да, твои слова правильны».

Если бы на месте Кришны оказался священник или не слишком отважный ученый, он бы сказал: «Да, Арджуна, ты прав во всем. Так сказано в писаниях». После этого Арджуна бы просто убежал. Но Арджуна не знает, что его собеседника невозможно ввести в заблуждение.

Кришна смотрит прямо в сердце Арджуны — остро и глубоко. Он знает, что Арджуна — воин и быть воином — его судьба. Арджуна говорит так, как будто бы он — брахман, защитник религии и религиозный наставник, но он вовсе не брахман. Арджуна просто говорит, он лишь приводит аргументы, обычные для брахманов. Но Арджуна — кшатрий, воин. Он не знает ничего, кроме меча. Меч — его единственное писание. В действительности, во всем мире трудно найти человека, который был бы более кшатрием, чем Арджуна.

Один из моих друзей вернулся из Японии. Там ему показали статую. В одной руке фигура сжимала меч, и половина ее лица отражала остроту и сияние меча. В другой руке статуи была лампа, и вторая половина ее лица пламенела светом этой лампы. Та половина, в которой пылал свет лампы, внешне напоминала лицо Будды. Другая половина, сиявшая остротой меча, казалась Арджуной.

Друг спросил у меня, что это значит. Я ответил: «Трудно найти такого брахмана, подлинного брахмана, постигшего брахман, абсолютную реальность, которого можно было бы сравнить с Буддой, и также трудно найти кшатрия более великого, чем Арджуна. Японская статуя изображает солдата-самурая. Самурай должен обладать серьезностью Будды и воинским духом Арджуны. Только тогда он будет истинным самураем. Отчаянная смелость Арджуны, чтобы сражаться, и спокойствие Будды во время битвы — требовать этого, значит, требовать невозможного».

Но в Арджуне нет ничего от Будды. Его спокойствие — всего лишь самовнушение, его разговоры о мире — не более чем прикрытие для бегства. Позже он будет раскаиваться, несмотря на свои слова о мире. Завтра Арджуна вновь обратится к Кришне и начнет жаловаться: «Зачем ты поддержал мою идею? Бегство привело лишь к позору. Престиж моей семьи пошатнулся». Он вновь приведет множество аргументов. Подобно тому, как сейчас Арджуна называет огромное количество причин для бегства, завтра он найдет другие аргументы и скажет Кришне: «Вся вина лежит на тебе. Ты смутил меня и подтолкнул к бегству. Теперь я обесчещен — и кто несет за это ответственность?»