Чтение онлайн

Как-то раз Осецкий в коридоре, показав Дробышеву синюю от побоев грудь, глотая слёзы, злобно сказал:

– Деды, суки, совсем замучили! Житья никакого нет! Если так будет дальше продолжаться, я либо угощу кого-нибудь из них по башке табуреткой, либо сбегу отсюда.

– Юрок, я тебя, вполне, понимаю, – дружески положив ему руку на плечо, сказал Дробышев. – Но надо держаться. Что толку бежать? Ты про Зону слышал?

– Слыхал.

– Он тоже сбежал. Итог, какой знаешь?

– Какой?

– Сейчас в СИЗО сидит. Ему три года светит – за дезертирство. Бегать от армии надо было на гражданке. Попал сюда – терпи. А проломить дедам башку – дело нехитрое. Но тут либо самому за это поплатиться жизнью можно, либо в тюрьму сесть. Оно тебе надо? В молодые-то годы?

– Я сам это понимаю. Но, понимаешь, житья никакого нет.

– Слушай, давай я попробую перебазарить со Штырбой. Может, он поговорит с твоими дедами.

– Сделай доброе дело, Серёг. Век не забуду.

Дробышев выполнил свою просьбу, и Штырба в тот же вечер зашёл в гости к земляку из 1 ТР. Юрий в этот момент ползал по-пластунски под койками, собирая шинелью пыль. На солдацком жарнгоне это называлось «сдавать права на вождение автомобилем».

– Ну-ка, Осецкий, ходы сюда? – окликнул его Штырба.

Юрий подорвался, подбежал.

– Розстебнысь! Покажи груди.

Осецкий послушно расстегнул поговицы кителя и нижнего белья. Действительно, Дробышев сказал правду: у Осецкого вся грудь распухла и представляла огромный почерневший синяк.

– Вы шо з розуму зийшлы? А колы завтра стройовый смотр? – закричал Штырба на земляков. Он уговаривал сослуживцев из соседней роты попридержать свой гнев, но младший сержант Соломенко, «молодой дед», пересевший после Лебедько на дежурный тягач, сказал:

– Cтепан, цен нэ твоэ дило. Осецкий мий стажёр. И я шо хочу, то с ным и роблю! Ты за своим шнэксом дывысь. Вин в тэбэ у клуби цилыми днямы спыть.

Соломенко был прав…

Рядовой Зазуляк, попавший неделю назад в РМО из Новоград-Волынской учебки, был назначен киномехаником. Эта должность считалась у солдат одной из самых «козырных». О ней мечтали Вербин, Арбузов и Дробышев. Но никто из них не имел специального образования. А Зазуляк окончил училище культпросветработника.

Целыми днями он находился в клубе, подчиняясь непосредственно начальнику клуба. В обязанности солдата-киномеханика входило также функции почтальона. Поскольку в лётной дивизии не было своего почтового отделения, Зазуляку выдали постоянную увольнительную записку, в которой было отражено, что рядовой Зазуляк имеет право беспрепятственного выхода в город с передвижением по определённому маршруту. Он ходил на почту к соседям, пограничникам, но при желании мог легко уклониться с маршрута и зайти в соседние микрорайоны. Пропадая целыми днями в клубе, Зазуляк очень быстро настроил против себя всю роту, и его постоянно за это били «деды». Особенно старался Найда и Комари. Штырба же никогда его трогал, только орал на него.

– Зазуляк, и звидки ты такий тормоз взявси?

Дробышеву он тоже не понравился. Особенно после того, как он из-за Зазуляка влетел с уборкой. По неписанной, сложившейся солдатской традиции, в Армии за уборку всегда отвечал самый младший призыв. То есть «шнэксы». Хоть Зазуляк и был единственным «шнэксом» в роте, ему никто не помогал.

Он первым с криком дневального: «Подъём!» подрывался с койки, прыгал на пол, стремительно одевался, хватался за метлу и начинал «шуршать».

Молодые «черепа» – Арбузов, Вдовцов, Вербин и Дробышев – оставались в койках. Им так не хотелось расставаться со сном! Утренний солдатский сон необычайно сладок!

Зато, как волнующе приятна мысль, что ты уже не самый младший призыв, что в роте есть свой постоянный уборщик.

Понятное дело, как Зазуляк ни старался, в одиночку с уборкой он никогда не успевал.

Однажды утром, в двадцать минут седьмого, в кубрик зашёл ротный.

– Это ещё что за безобразие! – заорал Иголка, увидев лежащую в койках роту.

Солдаты подорвались.

Иголка, заметив Зазуляка, стоявшего с метлой посередине кубрика, уточнил по списку убирающих. Сегодня выпадал день Дробышева.

– Дробышев, это ещё что такое? Что постарел? Что дедом стал? Или тебя уборка не касается? Два наряда вне очереди.

– Есть два наряда! – недовольно ответил Дробышев,выпятив грудь колесом.

…Зазуляк каждый день отхватывал от «дедов». Найда и Комари, по очереди, зажимая Зазуляка в углу, то и дело били его кулаками.

За «шнэксом» в РМО постепенно закрепилось «погоняло» Тормоз.

В батальоне Зазуляк был вторым Тормозом. Первым был Стёпка, тот самый, который лежал в санчасти. Его после «карантина» кинули в 1 ТР, и он вместе с Осецким ходил постоянно битым.

Однажды вечером РМО, как обычно, занималось своими делами. Солдаты готовились к завтрашнему дню.

Вербин, положив афганку на колени, подшивался.

Штырба, надев свой сапог на сапожную «лапу», вбивал в каблук короткие дюбеля. От этого каблук при ходьбе стирался медленнее, и среди солдат сапоги с дюбелями считалось, что это «круто». Гэсеэмщикам носить каблуки с дюбелями запрещалось. Так как при ходьбе по асфальту каблуки с дюбелями часто высекали искру, а на территории ГСМ это могло стать причиной невольного пожара и взрыва.

Иван Вдовцов лежал на койке и разглядывал волдырь на пятке, натёртый сегодня на ГСМ. От его болезненно-красных, необычайно потных стоп шёл резкий запах.

Арбузов, полулёжа на койке, слушал Бардо, который рассказывал про то, как сегодня Пупс, роясь в шкафу, упал со стремянки.

Найда сидел на табуретке посреди кубрика. Позади него стоял Пух с ножницами в руках, и стриг однопризывнику затылок под расчёску. На пол падали клочки тёмно-русых, колючих волос.

Дробышев был сегодня дневальным. Он только что закончил с уборкой лестницы. Зашёл в кубрик передохнуть.

Было половина седьмого. Скоро на ужин.

– А где наш шнэкс? – спросил вдруг Комари, заметив, что в кубрике нет Зазуляка.

– Да где? Известно где, – ответил Пух, продолжая стрижку. – В клубе. Лафу гоняет.

– Вин у менэ, сука, сьогодьни буде вишаться, – процедил сквозь зубы Найда.

– Я смотрю, вы его сильно расслабили, – заметил Дробышев.

– Дробь, а шо это ты так за их шнэкса переживаешь? – из угла раздался насмешливый голос Бардо. Он, широко раскинув ноги, лениво полулежал на койке.

– А что такое? – с вызовом спросил Дробышев, глядя ему в лицо.

– Да ты сам хуже шнэкса! – насмешливо улыбаясь, бросил Бардовский.

Услышав это, Дробышев кинулся к Бардо. Долгожданный повод для драки был найден. Или сейчас, или никогда! Опираясь руками о койки второго яруса, Дробышев в прыжке ударил Бардовского в грудь сапогами. Два раза зарядил кулаками в лицо. Рывком за воротник выволок на середину кубрика.

Пух с Найдой, подхватив табуретку, моментально освободили им место.