Чтение онлайн

После увольнения рядового Куриленко старшина РМО вздохнул свободнее. Теперь у него в подразделении почти не оставалось солдат, стоявших к нему в оппозиции. Весь призыв Найды и Штырбы был у него под контролем. Призыв был послушный. Все они, за исключением Пуха, были «его людьми». Они попали в РМО только после его согласия.

Прапорщик Коломиец лично изучал дела новобранцев, а потом с каждым солдатом проводил индивидуальную беседу. Будучи от природы неплохим психологом, Коломиец буквально с первого взгляда на солдата понимал, кто есть кто, и редко когда ошибался.

Разглядывая впервые рядового Штырба, скромненько присевшего на табуретку и неуверенно поглядывавшего на стол, старшина подумал: «Хлопец из боязливых. Цэ файно. Цэ дуже файно… Таким легше керуваты. Цэ мени на руку… Так, подывимось, – размышлял Нытик, изучая личное дело рядового Штырбы. – Отец – старший инженер колгоспа… Так… Яремчский район…»

Старшина тут же в уме высчитал километраж до родины солдата. «Цього хлопця весь час можно буде до дому дня на два-тры видпустыты.. А там, дывысь, вин с дома сметанки привезе, олии, сала, инструмент який… Такого трэба браты з руками та ногами…»

– Батько твий напэвно маэ выхид на инструменты?

– Нэ зрозумив, – нахмурил брови Штырба.

– Я кажу, мени фарба нужна. Лак. Линолеум.

– О, цэ можна, – посветлев лицом, радостно и быстро заговорил Штырба. – Цэ можна. Що трэба?

Почти точно также старшина отобрал других кандидатов: Найду, Ротора, Чупруна, Оливця и остальных солдат.

А вот Пух оказался не «его человеком». Пух попал в РМО, благодаря капитану Иголке. Здесь сыграли роль два момента. Первое: Пух уже до армии имел два года водительского стажа. Второй момент: он был из Одессы.

– Земляк в какой-то степени, – улыбнулся ротный.

– Не понял? – навострил уши Пух.

– Я говорю, сестра у меня двоюродная там проживает… в Ильичевске… Слыхал?

– Естественно. Кто ж не слыхал Ильичевска? Я там на турбазе отрывался пару раз…с девчонками…

– Девушек любишь?

– А кто ж их не любит, товарищ капитан? Если в моем возрасте не любить девчонок, то это, пардон, со здоровьем не во всем все в поряде…

– А водилой работал где?

– На станкостроительном… начальника цеха возил. Завод имени Сергея Мироновича Кирова! – пафосно заявил Пух. – Главный завод в Советском Союзе по проектированию и выпуску координарно-расточных станков…

– Ладно, ладно, – осадил болтливого солдата ротный. – Потом о свом заводе расскажешь… сейчас мне некогда…

…Кроме Пуха, «людьми ротного» оказались Арбузов, Вдовцов и Вербин.

Уволив Куриленко, Нытик вздохнул свободнее. Рыжий был последним солдатом, лично видевшим, как старшину, молодого желторотого прапорщика, впервые прибывшего в РМО, унижали старослужащие – «деды» самого Рыжего.

Коломиец, отслуживший в своё время в знаменитой Таманской дивизии, был очень удивлен, когда впервые осенью 1993 года зашёл на территорию и увидел расхлябанных, неряшливых солдат. Он был поражен, когда зашёл в кубрик РМО в половине седьмого утра и увидел, что большая часть солдат лежит в койках и не думает вставать. Трое «шнэксов» – Куриленко, Ржавин и Стецко – носились по кубрику как угорелые. Один с веником, другой с тряпкой, третий с полотёром. Они наводили уборку. А в это время другие расслаблялись, и некоторые даже имели наглость в койках курить, лениво и вальяжно сбивая пепел на пол. Такого разложения армейской дисциплины Коломийцу еще не приходилось наблюдать.

Возмущению старшины не было предела. Он поднял крик, попытался стащить одного из обнаглевших дембелей с койки, но в него моментально, как по команде, со всех сторон полетели тяжелые солдатские сапоги. Некоторые из них были с металлическими подковками.

В тот раз старшина выбежал из кубрика, держась за голову. Сидя в каптерке с мокрым платком (он прикладывал его к местам многочисленных ушибов), он со стыдом и отвращением к себе думал, как теперь ему восстановить свой авторитет в роте. Как добиться от солдат к себе уважения? Он чувствовал себя оплеванным.

На душе было гадко еще и от того, что его унижение видели молодые. А это значит, что это унижение может стать притчей во языцех и передаваться из призыва в призыв, превращаясь в легенду.

Он решил не советоваться с ротным, как ему следует поступить.

Старшина стал по одному вызывать к себе в каптёрку «дедов», швырявших в него сапоги, и без предупреждения бить по лицу. Кулаком, по зубам! Ногой в пах. Залом руки за спину!

– Сука, если ты еще раз это сделаешь, я тебя задушу. Я тебя сгною, падла! – кричал он в бешенстве, выламывая солдату руку.

«Дед» орал от боли и просил пощады.

Так старшина разделался почти со всеми своими обидчиками. Но троих он не решился трогать. Крепкие, спортивного телосложения, с наглыми глазами, дембеля насмешливо глядели на старшину. «Ну, попробуй, ударь!»

И старшина не решился…

Но для себя он сделал вывод. Нельзя резко, одним махом ломать сложившиеся годами устои. Ладно, пускай, часть солдат – «деды» и дембеля – утром после Подъема поваляются в койках лишний час. В конечном счете, от этого ничего не меняется. Уборка в кубрике наводится в полную силу. Молодые пашут и их погонять не надо. За этим хватает контроля со стороны «дедов». Лучше не лезть в их внутренний солдатский мир, в сложившиеся взаимоотношения. Пусть всё остается, как есть. Главное, быть над ними… Иногда ненавязчиво направлять действия «стариков» в нужное ему русло.

Такой урок вынес для себя Коломиец после двух первых месяцев службы в должности старшины РМО.

С капитаном Иголкой он эту тему не поднимал. Он видел, что Иголка сам частично её разделяет. Старшина решил пойти по иному пути. Лично взять под собственный контроль кадровый отбор кандидатов в роту. Конечно, выбор был невелик. Иногда случались и просчеты. Но, в целом, старшине удалось за полтора года укомплектовать больше половины роты нерешительными, послушными солдатами из близлежащих областей.

Во Вдовцове и Пухе – людьми, отобранными в РМО капитаном Иголкой – не чувствовалось раболепия, лакейства, присущего остальным, но эти солдаты были неконфликтными. А это уже большой плюс.

Единственно, кто не нравился Коломийцу, был Арбузов. В этом солдате старшина чувствовал особую силу, внутреннюю неудовлетворенность, чувство протеста, порой выражавшегося в крайне уродливых формах.

Наблюдая быстро обнаглевшего Арбузова после увольнения «дедов», старшина решил, что за этого парня надо браться всерьёз, пока он окончательно не сел на голову. Именно он, Арбузов, мутил погоду во всей роте и разлагал дисциплину.

Через своего информатора – младшего сержанта Штырба – старшина знал, что Арбузов вечерами подбивал солдат роты игнорировать его приказы.

– Вы поймите, или он нас или мы его, – с убежденьем говорил Арбузов, стоя посреди кубрика. – Лично я по Уставу жить не хочу и не буду. Хватит… здесь не учебка! Мы по Дедовщине полгода жили, значит, и остальную службу будем жить по Дедовщине…

– Я с тобой согласен… Нытик для меня не авторитет, – поддержал Пух. – Иголка, да… Иголка – настоящий командир. Такому подчинятся не в падло. А Нытик…